Судя по всему, Рэмси выступал в роли секретаря мадам Гайон, что может объяснить, почему в 1710 году он неожиданно принял приглашение Фенелона посетить его в Камбре.[1253] Там Рэмси и Фенелон завязали тесную дружбу, продолжавшуюся до смерти Фенелона в 1715 году. Рэмси до такой степени находился под его влиянием, что обратился в католичество по его просьбе.
В 1716 году Рэмси поселился в Париже, где вращался в высших аристократических кругах и стал наставником молодого герцога Шато-Тьерри. В то же время Рэмси подружился с могущественным Филиппом Орлеанским, двоюродным братом Людовика XIV и регентом Франции. Последний был главой ордена Св. Лазаря, старинного ордена крестоносцев, родственного тамплиерам и основанного в Иерусалиме в XII веке.
Мы знаем, что Рэмси был посвящен в масоны герцогом Ричмондом в Хорнской ложе в Вестминстере во время своего визита в Лондон в 1730 году.[1254] По возвращении в Париж Рэмси примкнул к масонской ложе Св. Фомы под управлением Чарльза Редклиффа и вскоре был назначен оратором французской Гранд-ложи. В этом качестве он подготовил знаменательную речь, отголоски которой разошлись по всему миру в последующее десятилетие.
История одной речиЛегенда гласит, что Рэмси произнес свою речь 21 марта 1737 года, в день весеннего равноденствия. Возможно, для этой даты были свои причины, как мы убедимся впоследствии. Однако многое указывает на то, что Рэмси вообще не выступал с речью; он распечатал ее и направил членам ложи. В 1740 году она была опубликована в Париже, где разошлась большим тиражом.[1255]
То обстоятельство, что Рэмси был членом Королевского общества и франкмасоном, помогает поместить его речь в правильный контекст, так как в этом замечательном документе отчетливо звучат «республиканские» нотки и выражаются идеалы всемирного единства, основанного на новом мировом порядке. Особенно примечательно, что речь стала широко известна в 1740 году — за 36 лет до начала американской Войны за независимость в 1776 году и за 49 лет до начала французской революции 1789 года. Мы полагаем, что, несмотря на тщательно подобранные слова, содержание речи могло обеспокоить французскую монархию и роялистов в целом:
«Мир есть не что иное, как огромная республика, в которой каждый народ является семьей, а каждый человек — ее чадом. Наше общество [т. е. франкмасонство] с самого начала было основано для возрождения и распространения этой основополагающей идеи, свойственной природе человека. Мы хотим воссоединить всех просвещенных людей доброй воли не только любовью к изящным искусствам, но в гораздо большей мере великими принципами добродетели, науки и религии, где интересы Братства [масонского] станут интересами всего человечества и все народы смогут почерпнуть для себя полезные знания… Наши предки Крестоносцы, собравшиеся со всех стран христианского мира в Святой земле, тоже желали воссоединить людей и создать одно Братство из представителей всех народов».[1256]
Последнее предложение представляет новый и интересный взгляд на Крестовые походы или, скорее, на тех крестоносцев, которые, как сказано в тексте, «желали воссоединить в едином братстве людей всех народов». Поскольку можно с уверенностью утверждать, что размышления о братстве народов не стоя ли на повестке дня у подавляющего большинства крестоносцев, которые в лучшем случае считали своей задачей завоевать Святую землю для христианства и увезти с собой как можно больше добычи, уместно спросить, о каких крестоносцах говорит Рэмси.
Существует лишь одна группа, которая теоретически могла вдохновляться подобными идеями. Это тамплиеры, которых франкмасоны часто называли своими «предками». То, что Рэмси действительно имел в виду тамплиеров (хотя не хотел упоминать их название), явствует из нескольких дальнейших намеков:
«Поскольку грустная, необузданная и мизантропическая Философия отвращает добродетельных людей, наши предки Крестоносцы пожелали сделать ее более привлекательной с помощью невинных удовольствий, приятной музыки, чистой радости и умеренного веселья. Наши празднества не то, что воображают невежды и низменные профаны. Все пороки души и сердца здесь находятся под запретом; никакие вольности, дебоширства и недоброжелательность не допускаются».