Едва ли можно сомневаться в том, что ландшафт под фигурой Исиды на росписи является не египетским, а парижским, точнее говоря, на нем изображена площадь Бастилии, ключом к которой является тот самый «гений», которого в наши дни можно видеть парящим над площадью. Где? Он стоит на вершине огромной колонны, поставленной здесь по распоряжению «короля-гражданина» Людовика-Филиппа I в 1830 году, через три года после того, как Пико закончил работу над росписью.
Есть еще один странный момент. На картине Пико Исида смотрит на обелиск, возвышающийся вдалеке. Может ли этот обелиск быть настоящим обелиском из Луксора, воздвигнутым на Пляс де ла Конкорд Людовиком-Филиппом I? Подразумевает ли картина Пико некую связь между Парижем и Луксором?
В 1828 году Карл X предложил Шампольону финансировать его поездку в Египет с целью изучения возможности доставки в Париж древнего обелиска. Этот обелиск был подарен Франции хедивом Мохаммедом Али.[1504] Карл X питал живой интерес к Древнему Египту и в 1828 году учредил музей египетских древностей в южном крыле Лувра.
В июле того же года Шампольон возглавил небольшую группу ученых и художников, включая французского археолога Шарля Ленормана и архитектора Бибена, и отплыл из Тулона в Египет. Шампольон и его «аргонавты», как он называл свою группу, достигли Александрии 18 августа 1828 года и высадились на берег там, где почти тридцать лет назад произошла высадка войск Наполеона. Шампольона принял французский консул Бернадино Дровегги, который вскоре стал его другом.
Дроветги был родом из южной Италии и с 1818 года являлся «Великим Коптом» египетских масонских лож в Александрии.[1505] В 1821 году он был назначен консулом Франции, а ранее служил помощником Матье де Лессепса. Как и Лессепс до него, Дроветти стал близким другом Мохаммеда Али. Такая привилегированная связь давала ему свободу действий в коллекционировании древнеегипетских реликвий, и вскоре он сколотил огромное личное состояние. Его британским коллегой и соперником был Генри Солт, британский консул в Александрии, который вместе с Джованни Бельцони,[1506] итальянским масоном и египтологом, тоже торговал древностями, которые он продавал частным коллекционерам и в Британский музей.
Шампольон был совершенно зачарован Египтом. Он писал об этой древней цивилизации:
«Мы, европейцы — всего лишь лилипуты, и ни один древний или современный народ не поднял искусство архитектуры на такую высоту и не достиг столь грандиозных масштабов, как египтяне… Я повторяю снова и снова… Древний Египет учил искусствам Древнюю Грецию, и она развила их в более изысканные формы, но без Египта Греция, возможно, никогда не стала бы обителью искусств».[1507]
Шампольон так увлекся Египтом, что даже рассматривал возможность своей физической связи с этой страной на протяжении всей жизни. «Мне кажется, что я родился здесь, — писал он своему брату, которого в шутку называл Амоном, — а местные европейцы думают, что я очень похож на копта».[1508]
За время своего визита в Египет, продолжавшегося полтора года, Шампольон заключил соглашение с Мохаммедом Али, что он отвезет в Париж один из двух обелисков, стоявших перед Луксорским храмом. Судя по всему, хедив с радостью отдал бы Шампольону оба обелиска, но возможностей французских инженеров хватало только на один монумент. Задача доставки древнего монолита во Францию оказалась нелегкой. Поскольку обелиск весил примерно 230 тонн при высоте 23 метра, сначала возникло предложение разрезать его на несколько кусков, но Шампольон объявил, что это будет «святотатством».[1509]
На обратном пути во Францию Шампольон познакомился с молодым военно-морским инженером по имени Верниньяк де Сен-Мор, который впоследствии стал командовать «Луксором», особым судном, построенным для перевозки обелиска вниз по течению Нила и через Средиземное море. Верниньяк работал под руководством французского министра военно-морского флота, барона д'Оссэза, который недолюбливал Шампольона из-за старой вражды с ним в Гренобле, когда Оссэз служил там начальником полиции. Неудивительно, что Оссэз отодвинул Шампольона в сторону и приписал себе все заслуги по транспортировке обелиска. Впоследствии он писал в своих мемуарах: