Мать удивительно легко вскочила в седло высокого гнедого жеребца — она ездила по-мужски, твердо держа поводья, и Гусику оставалось только удивляться, как годы, прожитые вдали от имперского двора, изменили ее. В Рии еще оставалась ее обычная нежная утонченность, но движения стали решительней и резче, голос — громче, а взгляд — прямее и тверже. Если раньше любой бы сказал, что без своего супруга она и дня не проживет, теперь можно было заподозрить, что это он не смог бы обойтись без нее.
Они ехали неспешно, и первое время молчали. Матушка правила конем уверенно, не позволяя ему срываться с четкой ровной рыси. Фергус ехал чуть позади нее — его собственный конь остался в Нильфгаарде, и кобыла под ним вечно стремилась вырваться вперед, обогнать спутника, и юному Императору приходилось ее придерживать. Заметив это, бросив взгляд через плечо, матушка вдруг улыбнулась.
— Наперегонки? — предложила она, — до холма у реки?
Не дожидаясь его ответа, Рия пришпорила своего жеребца, и он сорвался вперед, словно подхваченный порывом ветра. Фергус поспешил следом, и его лошадь оказалась проворной и легкой, так что он легко догнал мать и даже смог перегнать ее на последнем ярде.
Смеясь, Рия ловко спешилась и похлопала кобылу Фергуса по крупу.
— Молодая кровь, — сказала она, — девчонки всегда стремятся обогнать того, кто возомнил себя лидером табуна.
Чувствуя внезапную светлую легкость на сердце, Фергус рассмеялся вслед за ней. С холма над рекой были видны, как на ладони, просторные табачные плантации. Тут и там среди черно-зеленых рядов работали люди в ярких одеждах, и до суха Гусика донеслись даже обрывки их песен, которые подхватывал один голос за другим.
— Урожай в этом году будет богатый, — Рия остановилась рядом с ним и смотрела на раскинувшиеся у их ног поля с нескрываемой гордостью — так она не глядела, казалось, даже на собственных детей, — если откроют границы с Островами, можно будет расширить рынок сбыта и наладить поставки новых, морозостойких сортов. Тогда снимать урожай получится круглый год…
Фергус покосился на мать.
— Ты позвала меня, чтобы повлиять на торговую политику Империи? — спросил он с ухмылкой.
— Не только, — Рия покачала головой, повернулась к сыну и заглянула ему в глаза, — я хотела узнать, как у тебя дела, мой милый? Слухи о том, что твой друг вернулся к тебе, добрались уже и до нашего сказочного края.
Всю легкость как ветром сдуло. Фергус нахмурился и отвернулся. За три недели, что прошли с тех пор, как вернулся Иан, юный Император успел наслушаться о нем столько, что хватило бы до конца жизни. При дворе Нильфгаарда Иана считали шпионом. В Темерии — предателем. И все, кто имел смелость раскрыть рот, в один голос утверждали, что юного эльфа необходимо было изгнать прочь. От самого Иана эти разговоры, конечно, не укрывались, он злился, нервничал и несколько раз порывался уйти сам. Реши друг и правда вернуться к бродяжьей жизни, Гусику нечего было бы ему возразить, да и переубедить остальных на его счет он никак не мог. Оставалось заверять Иана, что, даже если весь мир ополчится на него, он, Фергус, останется на его стороне. Но с каждым днем это обещание становилось все невыполнимей. Народ Империи мог простить юному Императору многое — нерешительность, нежелание развязывать войны и устранять конкурентов, отсутствие наследника и мягкость в общении с соседями — но Иан был для всех, как кость в горле. И хорошо еще, что люди не знали, чем они занимались в спальне почти каждую ночь. Это могло стать последней каплей, и у Фергуса не хватило бы сил защитить возлюбленного. Тот, впрочем, может, не нуждался в защите — его магия расцветала с каждым днем, становясь почти пугающе мощной, Иан использовал ее, как иные пользовались собственными руками и ногами, легко, не прикладывая усилий, даже экономя энергию. И это пугало Фергуса уже всерьез. Ожог на левой руке заживал долго, несмотря на помощь Виктора, и пальцы до сих пор иногда подчинялись ему неохотно. Иан сто раз успел извиниться перед ним и заверить, что ни за что не навредил бы Фергусу намеренно. Но его злость, обида на весь мир и отчаяние росли соразмерно его силам. Гусик ловил себя на том, что начинал бояться Иана, а это уже совсем никуда не годилось.
— Не очень хорошо, — юноша опустил глаза, и матушка ласково погладила его по щеке.
— Что бы ни говорил твой отец, — сказала она после короткой паузы, — я хочу, чтобы ты помнил — мы все приносим жертвы во имя Империи, пока служим ей. Но я всегда буду на твоей стороне, какое решение ты бы ни принял, куда бы ни пошел, даже если будет казаться, что ты поступаешь неправильно. Я люблю тебя — а любовь — важнее долга.
Фергус поднял глаза, наткнулся на ее прямой серьезный взгляд и, ругая себя последними словами, почувствовал, как у него задрожали губы. Он не плакал на глазах у родителей даже в глубоком детстве, столкнувшись с очередной глупой мальчишеской бедой. Сейчас же слезы сами пролились из глаз, и Гусик, позволив матери крепко обнять себя за плечи, разрыдался так безутешно, словно вместе со всхлипами из него выходила вся накопленная за последние годы горечь. Рия гадила его по голове и плечам, но ничего не говорила, давая сыну выплакаться и немного остыть.
— Я так устал, — прошептал он едва слышно.
— Я знаю, малыш, — ответила она, — и знаю, что ты сможешь сделать все правильно.
Они возвращались в поместье, когда солнце, перевалив зенит, начинало клониться к закату. На этот раз голоса братьев звенели откуда-то из глубины сада, и мать, провожая Гусика к порталу, крепко держала его за руку, как маленького мальчика, едва научившегося ходить. Перед прощанием, она снова обняла его.
— До встречи, Фергус, — шепнула матушка, отстранившись, и он, улыбнувшись, кивнул.
После короткого разговора с матерью в Фергусе, казалось, проснулись новые силы, и в кабинет мастера Риннельдора он входил, не испытывая вечного назойливого волнения. Глава Совета, один из самых преданных соратников его отца, верно служивший и юному Императору, всегда внушал Фергусу невольный трепет. Он разговаривал так, словно делал собеседнику огромное одолжение, и никогда не был доволен услышанным. Гусик вспоминал, что рассказывал о бывшем учителе Иан, и не мог не восхищаться, что тот провел в компании мастера несколько лет и решил все бросить далеко не сразу.
Знающий, теперь куда меньше времени проводивший в своей башне, перенес в дворцовый кабинет часть алхимических инструментов, чтобы не бросать магической работы, занимаясь делами государства. Сейчас он стоял перед большой клеткой с рыжим юрким бельчонком и неторопливо просовывал один за другим орешки сквозь прутья решетки. Бельчонок хватал их из его пальцев и утаскивал куда-то вглубь своего жилища, пряча на черный день.
При появлении Императора, Риннельдор отряхнул ладони от шелухи, повернулся к нему и чопорно поклонился.
— Я ждал вас гораздо раньше, Ваше Величество, — заявил он.
— Я навещал родителей, — ответил Гусик, чувствуя постыдную необходимость оправдываться под строгим взглядом эльфа. Тот, однако, кивнул, приняв такое объяснение. Подошел к Императору ближе и замер в двух шагах, заложив руки за спину.
— От придворных чародеев приходят тревожные известия, — проговорил он, не тратя времени на долгие вступления, — Фрингилью Виго никто не видел уже целую неделю, и маги опасаются, что она пропала не по своей воле.
Гусик тревожно сдвинул брови. Самовольно покинуть Империю так надолго чародейка не могла, и ее исчезновение действительно выглядело странно.
— Ее искали? — спросил он.
— Некоторые ее соратники пытались настроить магический поиск, — ответил Знающий, — но сигнатуру ее ауры засечь так и не удалось. В последний раз госпожу Виго видели в Венгерберге — она навещала дом моего сына, но ушла оттуда в тот же вечер невредимой.
— Она приходила к Эренвалю? — поднял брови Гусик, — зачем?
— Эренваль сказал, она искала в нем сторонника в своем заговоре против вас, Ваше Величество, — сухо ответил Риннельдор, — но мой сын, конечно, отказался ей помогать. Вероятно, после этого госпожа Виго посчитала нужным скрыться, зная, что Эренваль расскажет об этой встрече мне, и чародейке придется предстать перед судом за измену.