Лита упрямо топнула ножкой, но потом, снова захныкав, приказала спутнику:
— Хватит, — тот немедленно замер, не поднимаясь, обвил принцессу руками, защищая, — кто ты такая? — спросила девочка, прячась в его объятиях, — что тебе нужно?
— Меня зовут Филиппа, — любезно представилась чародейка, — и я с ног сбилась, пока вас искала. Вы сбежали от моей подруги, а она очень переживала за вас.
— Ты отдашь меня госпоже Йеннифер? — враз перестав плакать, очень тихо спросила девочка.
— Посмотрим, — туманно ответила Филиппа, — но пока вы — моя гостья, Ваше Высочество. Вы можете выйти из круга, это вам не навредит.
Лита выпуталась из рук Детлаффа и, секунду поколебавшись, шагнула вперед, пересекла линию магического круга и медленно подошла к чародейке. Та следила за ней, не отрываясь, и вдруг поймала себя на совершенно глупом, необъяснимом страхе, медленно охватившим ее при взгляде на эту девочку. Сама по себе Лита не представляла никакой опасности — Йеннифер говорила, что силы ее едва начали пробуждаться, и должно было пройти много лет плотного обучения прежде, чем принцесса стала бы мало-мальски достойной чародейкой. Но в движениях Литы чувствовалась странная, глубоко сокрытая и, должно быть, не осознаваемая девочкой сила. Магия, древней природы которой Филиппа не могла распознать. И дело было не только в грозной тени вампира, стоявшего за ее спиной снова во весь рост.
— Мне нужно к папе, — твердо заявила девочка, глядя чародейке прямо в глаза, — он болеет, и только я могу ему помочь. Отпусти нас, и я оставлю тебя в живых.
Филиппа, силясь побороть непрошенный ужас, покачала головой.
— Вы можете идти, куда хотите, — сказала она, — я даже открою для вас портал, Ваше Высочество. Но ваш спутник останется здесь. Простите мне мое недоверие, но высшие вампиры так непредсказуемы, а моя голова мне все же очень дорога.
Девочка замерла, явно охваченная сомнениями. Сперва она целую минуту пристально смотрела на Филиппу, надеясь, должно быть, что та, как и все, кто разговаривал с принцессой раньше, сдастся и поступит по ее указке. Потом, осознав бесполезность этих гляделок, повернулась к вампиру. Тот стоял, понурив плечи, застыв на одном месте.
— Иди, Лита, — прошептал он, — все хорошо.
Магическая стена ловушки мешала настроиться на его энергетику, но от Литы Филиппа ощущала вибрацию, которую сегодня ей уже приходилось анализировать. Только в маленькой принцессе унисон сигнатур ощущался совсем иначе, чем в Викторе. Это, безусловно, была нерушимая связь, вроде истинной любви, но, в отличие от первой, глубокая и темная, как заброшенный колодец. Филиппе стало так холодно, словно она осмелилась подойти и заглянуть в него.
— Я никуда не пойду, — заявила вдруг принцесса и, не глядя больше на Филиппу, вернулась к вампиру, заступила через круг и прильнула к нему всем телом, обняла за пояс, и тот опустил ладонь девочке на макушку, ласково погладил черные кудри.
— Что вам от нее нужно? — спросил он глубоким приятным голосом, не выдавая ни капли эмоций.
Филиппа подошла ближе, не сводя взгляда с его благородного бледного лица. Так близко ей никогда прежде не приходилось видеть высших вампиров, и зрелище было не слишком впечатляющим. Мужчина был красив, статен, но в нем, когда он не бросался на нее с когтями наголо, не ощущалось ни волнительной опасности, ни скрытой непобедимой силы. Филиппе подумалось даже, что стоило попросить его принять истинную форму — посмотреть, как, ломаясь, расширяются плечи, как острые лопатки, разрывая ткань черного плаща, превращаются в кожистые крылья, а красивое породистое лицо становится ужасной мордой кровожадного монстра. Но сейчас было не время для науки.
— Пока не знаю, — призналась Филиппа, — но принцесса может чувствовать себя здесь, как дома. Она — моя почетная гостья.
— Заложница, — тихо возразил вампир, и чародейка улыбнулась.
— Семантика не меняет сути, — ответила она, — Сейчас уже поздно, и девочке необходимо отдохнуть.
— Я не устала, — упрямо возразила Лита, — и я останусь с Детлаффом.
— Как вам будет угодно, Ваше Высочество, — покладисто согласилась Филиппа, — хотите, я постелю вам прямо на полу рядом с ним?
Об удачной охоте Йеннифер Филиппа, конечно, докладывать не спешила. После разговора с Кейрой Лита обрела совершенно новый вес, а ее находка — новое значение, и чародейка решила повременить и подумать, как получше использовать открывавшиеся возможности. Она, конечно, не заблуждалась насчет того, что принцесса будет покорно ждать своей участи и не попытается сбежать, да и заклятая подруга могла теперь обнаружить ее по энергетическому следу, потому, выйдя из гостиной, Филиппа сразу накрыла свой дом защитным экраном, настроенным на ее ауру, и глушившим все остальные.
Вести о том, что отец Литы был болен, тоже следовало проверить, и хватило пары часов, чтобы сперва перенестись в Туссент, а потом в образе совы покружить немного над жилищем бывшего Императора, чтобы убедиться — тот вовсе не стоял на краю могилы, и принцессу, должно быть, ввели в заблуждение.
Об этом наутро Филиппа и поспешила сообщить Лите. Та, как и намеревалась, провела всю ночь рядом с запертым в ловушке спутником — стоически прикорнула на мягкой кушетке, но немедленно проснулась, стоило чародейке вернуться. Выслушав новости из отчего дома, девочка немного поразмыслила, взвешивая правдивость слов хозяйки дома, но, видимо, так сильно хотела поверить ей, что долго не сопротивлялась. А, успокоившись, сперва потребовала, а потом, не дождавшись реакции, вежливо попросила Филиппу принести себе завтрак.
Теперь, в свете новой хранимой тайны, у чародейки почти не оставалось времени на остальные дела. К счастью, подготовка к коронации и так шла полным ходом, обходясь без ее участия, а Виктор, решив видимо, что наставница занята новыми исследованиями, не задавал лишних вопросов и не напоминал о ее обещании.
Прошло несколько дней, а верная маленькая принцесса так и не отходила от своего спутника. Она буквально разбила лагерь у края его ловушки, и готова была терпеть долгую осаду. С Филиппой Лита почти не разговаривала, а, когда открывала рот, оставалась вежливой и учтивой, и в ее любезности слышалась холодная угроза — девочка планировала побег, хоть пока части ее плана и не складывались воедино.
Вампир, бессильный и загнанный в угол, почти превратился в безмолвную неподвижную статую, лишь иногда следил взглядом за чародейкой и вполголоса беседовал с Литой о пустяках. Из их разговоров невозможно было вытянуть ничего интересного — ничего такого, что могло бы натолкнуть Филиппу на идею, как поступить с Литой дальше. Она понимала, что, пленив принцессу, с каждым днем погружалась в опасное болото все глубже. Необдуманное быстрое решение оставить ее у себя, никого не известив, теперь казалось смертельно глупым. Проще всего было бы, конечно, избавиться от Литы — вампир не смог бы вмешаться, но Филиппа не привыкла так глупо разбазаривать ресурсы.
Звать Йеннифер или кого-то из Ложи тоже было неразумно — девочка, уже однажды сбежавшая от чародейки, явно не хотела к ней возвращаться, а, выйдя из дома Филиппы, непременно задалась бы целью ей отомстить — и преуспела бы, в этом можно было не сомневаться. По всему выходило, что просто держать Литу при себе было самым безопасным, хоть и недолговечным решением, как камень за поясом — или змею, которая в любой момент могла ужалить.
Ответ пришел однажды ночью, когда вампир, выйдя из своего оцепенения, попытался заговорить с Филиппой. Она зашла в гостиную, чтобы укрыть уснувшую на кушетке Литу одеялом, и Детлафф, сидевший на полу, скрестив ноги, попросил чародейку дать ему какую-нибудь книгу.
— Принцесса плохо засыпает, — вполголоса произнес он, бросив нежный взгляд на маленькую спутницу, — ей страшно.
— Меня не нужно бояться, — возразила Филиппа, — я же сказала, что не причиню ей вреда.
— Она боится не вас, — покачал головой вампир, — ей снится отец — и в этих видениях он умирает. Лита плачет во сне, а потом боится засыпать обратно.
В его тоне, в его взгляде, обращенном на маленькую принцессу, было столько искренней отеческой заботы, что Филиппе на мгновение стало почти совестно перед ним. Он был опасным монстром — а уж в монстрах чародейка хорошо разбиралась — но ни одно чудовище на ее глазах не проявляло такой беззаветной любви к бесполезному слабому созданию. Может быть, дело было в пресловутом унисоне сигнатур, но становилось понятно, что Детлафф не служил своей госпоже — а заботился о ней, забывая о собственном неудобстве.