Ходзевич проехал почти весь лагерь; наконец показался барак с крестом на крыше. Жолнер проехал мимо него, набожно ударил себя в грудь и остановился подле чистенького домика.
— Здесь! — сказал он и отъехал прочь.
Оставив свой отряд на месте, Ходзевич слез с коня и вошел на крыльцо. Его встретил высокий гайдук.
— К патеру Мошинскому от князя Сапега, — сказал Ходзевич.
Гайдук скрылся и через минуту явился снова.
— Просят в покой! — сказал он и повел Ходзевича в кабинет патера.
Эта комната служила Мошинскому и молельней, и спальней. Навстречу Ходзевичу поднялся из-за стола сам патер. Он был худ и высок; его темные глаза походили на острые шила. Он торопливо дал Ходзевичу благословение и взял от него письмо.
— Прошу пана, — сказал он, указывая на кожаное кресло.
Ходзевич сел.
Патер спешно вскрыл конверт и начал читать письмо. Его лицо то хмурилось, то улыбалось. Потом он сложил письмо и ответил:
— Я должен показать это письмо королю и тогда дам ответ.
— Буду просить, ваше преподобие, послать его со своим человеком. Я остаюсь здесь, служить королю, — сказал Ходзевич.
Мошинский проницательно посмотрел на красивого поручика и произнес:
— Что же, доброе дело! Король будет рад каждому воину. Вы один?
— Со мной тридцать человек!
— Еще лучше! К кому же вы поступите?
— Я присоединюсь к любой хоругви. Думаю, что мне не откажут офицеры.
— Понятно, понятно, — поспешил успокоить его иезуит. — Если хотите, я рекомендую вас гетману Жолкевскому. Это — опытный воин.
Ходзевич поклонился.
— А теперь простите! — поднимаясь, сказал Мошинский. — Я должен быть у короля!
Ходзевич поспешно встал.
Патер протянул ему руку и сказал:
— Где вы будете? Король, наверное, захочет видеть вас!
Ходзевич подумал с минуту и ответил:
— В лагере полковника Струся, у поручика Ржевского!
Патер отпустил его.
Ходзевич вышел смущенный. Хотя он и находился в родственной ему среде, тем не менее у него не было здесь знакомой души. Он сел на коня и, расспрашивая дорогу, направился к бараку молодого Ржевского. Проезжая мимо ставки, у которой развевался штандарт Струся, Ходзевич почувствовал прилив особого уважения. Этот пан Струсь славился среди польских воинов своей исключительной храбростью, уже не раз отличался под Смоленском, и русские трепетали пред его именем. У входа в палатку стоял и сам знаменитый полковник. Богатырского роста, с огромным носом и огромными усами, в камзоле алого сукна и казацких шароварах, он представлял собой тип удалого польского вояки того времени.
Ходзевич поклонился ему.
— Добрый день, рыцарь! — ответил ему Струсь.
Ходзевич подъехал к бараку, занимаемому Ржевским с товарищами, и смело вошел в него. Среди голых стен, увешанных оружием, стояли по углам четыре койки; посредине комнаты был длинный стол, и за ним сидели трое молодых офицеров, торопливо поедая огромного гуся и запивая его вином. Ржевского между ними не было.
Ходзевич смутился, когда офицеры перестали есть и вопросительно взглянули на него.
— Прошу извинить, — начал он, — я офицер из стана Сапеги, никого не знаю. Пан Ржевский пригласил меня к себе!
Едва он окончил, как офицеры быстро встали и радушно приветствовали его.
— Добушинский, а это — Одынец, а это — Кравец, — заговорили наперебой офицеры. — Просим пана до стола. Еда неважная: жирный гусь, зато питье — настоящее венгерское. И откуда жид его достал, понять не можем!
Ходзевич весело пожал всем руки. Почти в ту же минуту вошел Ржевский.
— А, и пан тут! — радостно приветствовал он Ходзевича. — Были у патера? Какие вести? Умираем здесь от скуки! И жарища же, паны! Словно у нас в Гродно!
Ржевский произнес все это залпом и, раскинув жупан и сбросив ментик, устало опустился на лавку.
— Прежде чем есть и рассказывать, я к вам с просьбой: разместите моих людей, ради Бога! — сказал Ходзевич.
Пан Одынец, маленький, пухлый офицер с совершенно белыми усами, быстро вскочил.
— Вмиг, пан! — сказал он и выбежал.
— Он их с нашими солдатами устроит, — объяснил Добушинский. — Ну, а теперь просим пана! — И он пододвинул Ходзевичу гуся.
Проголодавшийся Ходзевич с жаром принялся за еду. Тем временем Ржевский сказал:
— От девятого года стоим тут. Порох тратим, людей губим, и в этом вся потеха. Поначалу эти стычки да приступы веселы были, а теперь хуже ярма невольного. Только и забава что вино да кости. Женщин нет! Просто собачья жизнь!