— Я знаком с ними и надеюсь на свою саблю, — гордо ответил Ходзевич.
— Так, — Жолкевский улыбнулся, — иначе не должен говорить польский рыцарь; но храбрость храбростью, осторожность же не лишня!
— Можете идти! — сказал король. — Когда вы едете?
Ходзевич покраснел. Ему хотелось пред отъездом узнать об Ольге, взглянуть на нее, а потому он ответил:
— Если можно, завтра вечером.
Король кивнул головой.
— Не позднее! — сказал Жолкевский и прибавил: — Скажите Зборовскому от меня на словах, что я рассчитываю на его помощь и обещаю ему… Впрочем, это потом!
Ходзевич поклонился и вышел.
Едва он перешагнул порог палатки, как его нагнал Мархоцкий. Они поцеловались.
— Ты куда? — спросил Мархоцкий.
— К офицерам пана Струся!
— Я с тобой! Авось не прогонят.
— Я не узнал тебя. Откуда ты?
— Бежал! — ответил Мархоцкий. — Русские задали нам перца в Иосифовом монастыре!{25} Гонсевский теперь сидит в Белой, как волк в капкане. Я пришел за помощью.
— И что?
— Жолкевский идет. И пора: не пойдут наши, русские здесь будут!
Эти новости взволновали Ходзевича. Он прибавил шагу.
— Поход! — сказал он, входя в палатку приятелей.
Офицеры вскочили.
— Куда? С кем?
— Вот он расскажет! Пан Мархоцкий! — указал Ходзевич на своего спутника.
Кто не знал в то время Мархоцкого, имя которого наравне со Зборовским, Лисовским, Рожинским, Сапегой, Заруцким гремело в польских и русских войсках и наводило панику на мирных обывателей! Офицеры наперерыв бросились пожимать ему руку, потом усадили за стол и стали угощать венгерским, наливая его прямо из бочонка.
— Да, поход! — подтвердил Мархоцкий. — Гетман Жолкевский ведет войско на Москву!
— Жолкевский? — удивился Добушинский. — Но ведь он хотел все взять Смоленск и спорил с Потоцким!
— А теперь, — ответил Мархоцкий, — когда я поведал им наши дела, сам сказал: «Нельзя терпеть дольше! Если никто не хочет, я иду!»
— Храбрый старик! — с восторгом вскричал Ржевский.
— А что пан им поведал? Не секрет? — спросил Одынец.
— Нет, — сказал Мархоцкий, — я сказал, что Шуйский собрал огромное войско. Всех поведет Дмитрий Шуйский, с ним Делагарди со своими шведами; князь Елецкий с Валуевым уже двинулись на Можайск, а Хованский с Горном задали нам перца! Да, кабы не казаки, что говорят по-русски, как русские, всем нам карачун был бы!
Офицеры выразили удивление.
— Что же делать! Их несметная сила. Мы заняли Белую, взяли Иосифов монастырь; они тут-то на нас и нагрянули. Гонсевский успел дойти до Белой и там заперся. Может, сейчас там резня идет, а я скорее сюда! Не пойдете вы навстречу, русские здесь будут!
— Война! Вот-то радость, хоть место переменим! — радостно воскликнул Ржевский.
— Подожди, — остановил его Кравец, — может, пан Струсь и не пойдет.
— Он-то? Да он здесь со скуки собак стреляет.
— Ну а ты с нами? — спросил любопытный Одынец Ходзевича.
Тот отрицательно покачал головой.
— Нет, завтра еду!
— Куда?
Ходзевич сказал и потом прибавил:
— И потому прошу извинить меня! Я не спал две ночи!
Одынец засуетился. Он быстро встал, позвал двух солдат, и на полу вмиг была приготовлена постель из попон и свежего сена. Подушками приятели поделились. Ходзевич поцеловался со всеми и лег, завернувшись в свой плащ.
На другой день он встал с первыми лучами солнца бодрым и свежим. Заботливый Одынец поднялся с ним тоже и добыл ему яиц, кусок говядины и горячего пива. Ходзевич с жадностью поел и вышел из барака. Одынец проводил его до коновязи.
— Я еду на весь день, — сказал Ходзевич, — а ночью выеду уже по службе. Будь друг, прикажи собраться моим жолнерам.
— Будь покоен! Знай, что, как поздно ты ни приедешь, тебя ждет ужин!
Ходзевич вскочил на коня и помчался к дорогой Ольге.
«Только взгляну на нее, — мечтал он по дороге, — и уеду, может, на смерть. Скажу ей это! И вдруг… она пожалеет?»
При этой мысли его лицо вспыхнуло. Он погнал коня; но по мере того как он приближался к заветному домику, его сердце сжималось неясной тоской — словно он чуял несчастье. Конь убавил шаг и, мотая головой, сбрасывал с морды окровавленную пену. Вдруг набежала туча, и сразу все окрасилось в сероватый цвет. Каркнула ворона. Страх охватил Ходзевича. Он даже придержал коня.
Наконец показалась избушка. Что-то унылое в ее внешности поразило поручика. Одинокая, стояла она почти в лесу, немного в стороне от дороги. Дым не поднимался из ее трубы, а над нею с карканьем вилась стая ворон.