— Снимайте шапки! — закричала толпа. — Это — икона наша!
Ходзевич увидел в воротах, под которые они ехали, икону. В другое время он показал бы себя, но теперь желание найти Ольгу пересилило его гнев, и он, пришпорив лошадь, увлек за собой отряд.
— Будьте, анафемы, прокляты! — донесся до него исступленный крик старика нищего.
Московские люди, видя бешено скачущий отряд, едва успевали сторониться на узких улицах.
Через полчаса поляки выехали из города. Свежинский оглянулся и злобно сказал:
— Я спалил бы это осиное гнездо!
— Подожди, все наше будет! А пока Ольгу мне, Ольгу! — воскликнул Ходзевич.
Они убавили ход коней и поехали рысью.
— Ты хорошо расспросил Млоцкого?
— Чего! Сто раз расспрашивал! — ответил Ходзевич. — Теперь доедем до Можайска, отдохнем, а от него и тронемся в дорогу.
— А в Можайске наши?
— Там же Струсь, а у него Добушинский, Одынец и Кравец. Добрые рыцари!
Можайск являлся как бы передаточным пунктом. Жолкевский не напрасно послал туда часть войска. Полк Струся оберегал дорогу и во всякое время мог помочь Гонсевскому и своим товарищам в Москве.
Город обратился в военный стан. Он был много меньше Москвы, и полковник Струсь не боялся населения. Каждую выходку против поляка он казнил смертью, и поляки своевольничали как хотели.
Добушинский и Одынец приняли Ходзевича с его другом радостно, словно родных.
— А Кравец где? — спросил Ходзевич.
— Кравец поехал за стацией! — ответил Одынец. — Он любит это!
— Ну а пока к столу, панове. Чем богаты! Прошу! — перебил Добушинский и, обращаясь к Ходзевичу, добавил: — А твоих людей я велел напоить и накормить в холопской избе.
— Благодарю! — ответил Ходзевич, подходя к столу, на котором питья было больше, чем еды.
Все дружно напали на напитки, и скоро разговор оживился.
— Ну а как у вас там? — спросил Одынец.
— Собачья жизнь! — махнул рукой Свежинский.
— А что? Ведь там добра всякого много. Для чего же вы шли туда?
— Э, что говорить! Кабы не гетманы наши. Видите ли, Жолкевский, известно, рыцарь славный, но и осторожный, как трус. Он все говорил: «Нас мало, москвичей много, опасно задирать их!» — и сам сбежал.
— Он с полком уехал?
— Нет! Положим, взял только конвой, а все-таки утек. Головой поставил Гонсевского, а тот еще трусливее.
— Ну?
Свежинский кивнул головой.
— Пана Блонцкого, хорунжего от Зборовского, знали? Ну так помяните его душу!
— А что?
— Да пьян был, выстрелил в икону москалей, что на воротах. Что же думаете? Наш гетман отрубил ему руки, ноги; к воротам их прибил, а тело сжег!
— Да где же это видано! — воскликнул Добушинский.
— Ну вот! — мрачно сказал Свежинский. — Пан Тарновицкий попа ударил, ему руку отсекли. Что же это? А вы говорите — богатый город! Весь полк Зборовского гудит, как улей.
Одынец покачал головой.
— У нас лучше. Что хотим, то делаем. Не хотите ли девчонку, пан мой?
Свежинский махнул рукой.
— Кабы пьян не был!
— Может, ему? — И Одынец лукаво мигнул на Ходзевича, все время сидевшего молча.
— Оставьте его! — ответил Свежинский. — Вы лучше покажите, где нам лечь. Ведь он чуть свет встрепенется.
— А тут мы вас и положим! Гей, Антусь, Петрик!
Вошли два пахолика и стали устраивать на полу постели, а через час все спали, оглашая комнатку храпом.
И снова, едва рассвело, Ходзевич был уже на ногах и торопил с отъездом. Еще солнце не поднялось и было сумрачно, когда они выехали из Можайска.
— Куда же мы? — спросил Свежинский.
— А прямо к тому монастырю, о котором Млоцкий рассказывал, а с него и начнем по лесу шарить. Я знаю манеру шишей. У них здесь где-нибудь притон есть, и в нем они Ольгу держат, потому что куда ее деть?
— Пожалуй, ты прав, — согласился Свежинский. — Ну, с Богом!
Они прибавили рыси. Темный лес окружил их со всех сторон. Два раза они останавливались отдохнуть и закусить и к вечеру подъехали к монастырю. Его развалины представляли тяжелое зрелище.
— Бррр… — сказал Свежинский. — Так и думается, что тут все привидения. Ишь!
Мимо них юркнула летучая мышь. Застонал и заплакал филин.
— Ну, здесь и переночуем! — решил Ходзевич, слезая с коня. — А потом авось и найдем Ольгу среди проклятых шишей.
Увы, эта первая попытка Ходзевича возвращения себе любимой княжны обошлась ему дорого: он сам попал в руки страшных шишей.
«Шиши» вначале было прозвищем обидным, но спустя немного стало грозным именем для поляков. Разоренные крестьяне, тягловые мужики, люди служилые, посадские, мещане, нередко дети боярские и дворянские собирались в отряды и вели партизанскую войну. Почти все они были обижены поляками и казаками, обижены смертельно, и смертельной враждой горели их сердца. Не зная устали, они шныряли здесь и там, отбивали обозы, нападали на малые отряды, и их жестокость не уступала польской.