Впереди него, крепко держа бившуюся Пашку, мчался Казимир.
— Гони! — кричал в неистовом восторге Ходзевич.
Теряев опоздал — он увидел только мелькнувшего с добычей Ходзевича. С диким ревом бросился он на первого попавшегося ему улана, сильным ударом руки сшиб его с седла и уже вскочил на коня, когда подскакавший Одынец ударом сабли опрокинул его на землю.
Добушинский подъехал к Одынцу. Уланы с криком «В бой!» все еще мчались вперед и с изумлением остановились. На земле валялись четыре трупа и пятым Теряев. Больше никого не было.
— Что за черт! — сказал Добушинский Одынцу. — В избах все шиши, что ли?
— Взять их! — ответил Одынец. — Эй, за мной! — И, сойдя с коня, он бросился в трапезную.
Следом за ним ворвалось несколько солдат, но трапезная была пуста. С проклятиями они бросились в другие избы, но и там никого не было. Они вернулись; оставшиеся солдаты спешились тоже и стояли в недоумении и ярости, смотря по сторонам.
Одынец покраснел как рак.
— Что за черти? — заговорил он. — И жид убежал, и шиши, как зайцы, в лес ушли. Вот воины!
Ему никто не ответил. Какая-то унылая тишина окружала их и угнетала, как тяжкая тайна. Добушинский не выдержал.
— А ну их, к бесу! — крикнул он. — На конь и до дому! А где Ян, где Свежинский?
— Я не видел их, они вскочили первые, — ответил Одынец.
— Они, пан, взяли по паненке и назад ускакали! — объяснил старый вахмистр.
— Вот так штука! — засмеялся Добушинский.
Всем на мгновение стало весело, но все тотчас вздрогнули: в лесу раздался легкий свист.
— На конь, на конь! — поспешно приказал Добушинский.
— Шиши, шиши! — зашептали солдаты, и чувствовалось, как ими овладевает паника.
— По двое в колонну! Выезжай! — скомандовал Добушинский.
Солдаты тронулись. Из раскрытых ворот они выехали прямо в просеку, но едва последние два оставили двор, как пронзительный свист прорезал Воздух. Кони вздрогнули и насторожили уши. Солдаты сбились.
— Сабли наголо! — скомандовал Добушинский.
В ту же минуту сзади раздался залп. Несколько солдат упало, а кони ринулись и понеслись. Но вдруг случилось нечто совсем непредвиденное: кони запнулись о протянутые по дороге лыки и упали: через них попадали другие. Произошло смятение, и тут же с криками «Бей!» со всех сторон посыпались на поляков страшные шиши. Они рубили обезумевших солдат саблями, молотили цепами, косили косами, а в это время упавшие кони бились и, вскочив на ноги, метались как бешеные.
— В лес! Смилуйся, Матерь Божья! — раздавались крики несчастных поляков.
И снова раздались свист и громкий голос Лапши:
— Будет!
Шиши отступили. Несколько поляков, и среди них Добушинский с Одынцом, мчались сломя голову, человек десять стояли окруженные шишами, а на земле, залитой кровью, лежали исковерканные трупы убитых и со стонами корчились раненые.
Лапша мрачно обошел своих: нескольких человек уже не было в живых. Он нахмурился и сказал:
— Добить раненых!
Все пошли к своему стану. Увидев Теряева, Лапша поспешно приказал поднять его, уложить и рассмотреть раны.
Но вдруг он встрепенулся, заметив, что Ольги и Пашки нигде не было. Он обернулся к пленным полякам и сказал:
— Разбойники и душегубы! Вам всегда надо опозорить девушку, упиться кровью младенца или сделать святотатство. Повесить их!
Приказание атамана было тотчас исполнено.
Почти до самой ночи шиши копали могилы и хоронили мертвых, а потом Лапша собрал всех и сказал:
— Теперь нам здесь не будет покоя — кто-то указал наш стан. Уйдем в другое место, ближе к Москве. А чтобы им ничего не досталось, выбирай все добро, да живо!
— А стан поджечь? — спросил Елизар.
— Дурак, — отрезал Лапша, — или хочешь, чтобы лес погорел?
Шиши быстро принялись за работу, а затем, навьюченные, тронулись в дорогу. Среди них медленно двигалась телега, на которой лежал бесчувственный Теряев…
А в это же время Ходзевич, забыв о неудаче приятелей, ликовал. Ольга дразнила его чувство. Пашка зажигала в нем месть. Казимир давно не видел в таком настроении своего хозяина, и ему было даже страшно при мысли об участи Пашки.
Между тем приятели Ходзевича с уцелевшими солдатами своего отряда вернулись в Можайск, и на следующее утро Добушинский, войдя в горницу, где жили его товарищи, заявил:
— Худо, все худо! Полковник мне жару задал за то, что я солдат погубил; а про Москву говорят, что там нашему брату, как волку в капкане, живется. Наш полковник думает уже сняться отсюда.