Андреев тронул Терехова, и они вышли.
Радость наполнила сердце боярина после пророческих слов Иринарха, и надежда снова окрепла в его сердце.
— Опять на Москву поедем, — сказал он, — чует мое сердце, что там моя голубка.
Андреев подумал и ответил:
— Иначе и быть ей негде. Теперь там, подле Москвы и в ней, все полячье. Вокруг и поищем.
На дворе была метель. Друзья решили остановиться в монастыре и причаститься. Терехов горел мыслью принять Святых Тайн, словно он собирался на великое дело.
И само место, и подвижник Иринарх бодрили его дух. Он с жадностью прислушивался ко всем разговорам в монастыре и слышал дивные вещи.
Иринарх приковал себя к девятисаженной цепи и носил ее на себе, не снимая, уже тринадцать лет. По завету блаженного Иоанна Большой Колпак, он надел на себя сто сорок два медных креста по полгривне весом и неустанно в самоистязании славил Бога. И так велика была его нравственная сила, что лютые волки, польские воеводы Микульский и Сушинский, наконец, Сапега, наезжая на монастырь для разбоя, оставляли его, повидавшись с блаженным.
Терехов молился с исступлением:
— Господи Иисусе Христе, пошли милость мне, недостойному; наведи на след моей Ольги, и не пожалею для Тебя ни золота, ни каменьев, ни воска ярого! Просвети раба Твоего, дай ему силу вырвать невесту из рук Ходзевича, и я во славу Твою возведу храм у себя в Рязани!
Дав этот обет, он встал с молитвы ободренный и сильный, а когда причастился, то надежда найти Ольгу обратилась у него в уверенность.
Спустя три дня друзья выехали из монастыря. Кругом лежал толстой пеленой ярко белевший снег, стоял сильный мороз, но Терехов и Андреев были одеты тепло, да и их кони бодро бежали по дороге, оставляя в снегу глубокие следы своих тонких ног.
Всюду, где ни останавливались они, Терехов расспрашивал про Ольгу, но никто не слышал ничего о ней.
Объехав Можайск, они были в двух днях от Москвы и остановились на постоялом дворе. Был уже вечер. В просторной горнице, освещенной пуком лучин в дымном поставце, за длинным столом сидели несколько человек. Среди них выделялся красивый черный мужчина в одежде купца. Он был в одном кафтане, опоясанном широким поясом. Рядом с ним сидел его товарищ, небольшого роста, рыжий и весь в веснушках.
Терехов с Андреевым вошли в горницу и сразу поняли тяжелое положение купцов; напротив них, вдоль стен избы, сидели восемь поляков. Они громко смеялись чему-то, в то время как русские угрюмо молчали и из больших глиняных кружек тянули мед.
Терехов и Андреев истово помолились на иконы и потом поклонились всем присутствующим, а русским еще раз особо.
— Го-го! — закричал один из поляков. — Еще два москаля! Тоже, верно, на Москву идут, нашим челом бить. Ну, раздевайтесь! Выпьем за нашего круля Жигмонта, да за пана Жолкевского, да за славного Струся. Го-го-го!
Терехов и Андреев не ответили им и стали раздеваться.
Хозяин постоялого двора подошел к ним с низким поклоном.
— Коней побереги, а нам поесть чего-либо, ежели горячего, да сбитня бы, — говорил Терехов, медленно снимая тяжелую шубу и высокую меховую шапку.
— Вояки, вояки! — воскликнул толстый поляк.
Русские быстро обернулись, и их лица быстро прояснели, когда они увидели прибывших в полных воинских доспехах. Они же, словно не слыша восклицания поляка, спокойно подошли к столу и сели подле торговых людей.
Но едва они сели, как один из поляков нагнулся через стол и нагло сказал товарищам:
— А сдается мне, что этот лайдак бежал у меня в лес у Царева Займища.
— Они все, как собаки, друг на друга похожи, — ответил ему его сосед.
— Ну, панове, за католическую веру на их Руси поганой, за короля Жигмонта, за Речь Посполитую. Виват! — крикнул толстый поляк, видимо уже пьяный, и поднял кружку.
— Виват! — ответили его товарищи.
Андреев схватился рукой за меч, но Терехов толкнул его, и он хмуро отвернулся. Красивый купец вспыхнул, как небо при солнечном закате, но сдержался тоже. Он обратился к Терехову и спросил:
— Издалека едешь, господин честной?
— По Руси бродили, теперь на Москву едем!
— Ох, тяжко там нашим приходится! — вздохнул купец, на что его товарищ быстро ответил:
— Небось отольются слезы наши!
— А по какому делу? — снова спросил купец.
— Дело мое… А впрочем, может, и вы мне помощь окажете. — И Терехов вполголоса рассказал ему о своем горе.
Купец слушал его, и его лицо оживлялось.
— Окажу, господин мой, окажу! — весело ответил он.
В это время один из поляков, видимо раздраженный равнодушием к ним русских, заговорил пьяным голосом: