Часто старик и его сыновья, работая, затягивали песню, а Лишка подхватывала и пела с такой страстью, что женщины, спускавшиеся с коромыслом к реке, останавливались, чтобы послушать. Огонь перед домиком окутывал ее золотистыми искрами, и люди, видя, как она проворно снует у очага, накрывает на стол и стелет постели, думали, что она спешит закончить дела и уйти, потому что голос ее, певший цыганскую песню, волнующую и печальную, звучал как любовный призыв, посланный какому-нибудь парню, поджидавшему ее в сумраке леса.
В одну прекрасную субботу нежданно-негаданно славе Лишки-гадальщицы пришел конец. Дело было днем. Лишка отправилась в лавку купить ситца на платье. Хозяин отмерил ей три метра, и они стали торговаться. Но тут в лавку вошла женщина лет пятидесяти, осунувшаяся, заплаканная, убитая горем. То была служанка из барского дома, она пришла купить свечи, чтобы зажечь их у изголовья сына — он утонул утром в реке, и вода вынесла его на каменистый берег в глубине леса. Завидев Лишку, бедная женщина вспомнила, как несколько дней назад цыганка гадала ей на картах и посулила, что скоро ее ждет великая дость. Обезумев от горя, она набросилась на Лишку, крича, что та обманывает людей выдумками и ложью, называя воровкой и паршивой собакой, и не перестала кричать даже тогда, когда люди, толпившиеся по ту сторону дороги, У мельницы, ввалились в лавку, привлеченные ее воплями и причитаниями. Лишка была так потрясена, что не могла вымолвить ни слова. В конце концов она пробралась сквозь толпу и исчезла.
В воскресенье утром, когда она пришла в деревню со своими картами и раковиной, ее никто не захотел впустить в дом. Вернулась она с пустыми руками, и отец, ждавший своей чарки цуйки и пачки табаку, посмотрел на нее с нескрываемым отвращением. Братья тоже глядели зверем.
— Нет у меня ничего! — закричала Лишка, уперев руки в боки, готовая дать им отпор, и старик помимо воли вымученно улыбнулся синими потрескавшимися губами, а братья опустили на землю лопаты.
В ней кипело что-то враждебное и чужое, какая-то сила, которой следовало остерегаться, и у цыган достало ума оставить ее в покое и не звать с собой на работу. Она сидела в домушке, где горьковато пахло старым тряпьем, стирала, штопала, рубила барбарис для уток и молчала. Она вдруг забыла дорогу в лес и больше не ходила купаться.
Мы с ее младшим братом играли поблизости, думая, что она возьмет нас в лес собирать ягоды и птичьи яйца, но ей было не до этого. Управившись с делами, она садилась на большой камень перед домом и задумчиво глядела на реку с солнечными бликами, на ивы и косарей, что размеренно двигались по полю.
Через неделю после происшествия с женщиной, у которой утонул сын, Лишка поднялась в наш сад и попросила у меня бабушкины ножницы. Я одним духом слетал домой и принес ей ножницы. Она сунула их за пазуху, туда, где лежала раковина для гадания, и ушла, сказав, чтобы мать, когда вернется с поля, пришла к ней на кирпичный завод. Я сделал, как она просила.
— Тетенька, — сказала Лишка моей матери, — хочешь, скажу, жив твой муж или помер…
И, не заставляя себя упрашивать, подошла к ларю с кукурузной мукой, вынула решето, перекрестила его, бормоча непонятный заговор, потом поставила решето боком, на кончик ножниц, которые держала двумя пальцами, и решето стало тихо вращаться, словно подталкиваемое невидимой рукой. Это, по ее словам, означало, что отец жив и здоров. Мама, удивленная, не веря своим глазам, попросила цыганку попробовать еще раз. Та согласилась, и решето завертелось снова.
Не прошло и часа после ухода мамы, как на кирпичном заводе собралось много женщин. Узнав, что Лишка умеет ворожить, они оставили своих чумазых ребятишек и пришли узнать, живы ли их мужья там, куда их забросила война. Решето вращалось всякий раз, и они на радостях клали возле цыганки, сидевшей на земле перед своей халупой, еду или деньги, а жадный старик тут же засовывал монетки в карман и, не стыдясь людей, подсчитывал доход.
Лишка, к которой вернулся почет, словно маску, сбросила с себя печальное, холодное и враждебное выражение, что так отпугивало ее отца и братьев в последние дни. Ее опушенные ресницами большие лучистые глаза с двумя смешливыми искорками в зрачках сияли скрытой радостью. Один из ее братьев принес бутылку цуйки, стаканчик переходил из рук в руки, задерживаясь у мужчин, а когда доходила очередь до Лишки, она выпивала залпом и не отдавала стаканчик до тех пор, пока ей не нальют еще раз. Она сбросила зеленую шерстяную кофту и осталась в одной рубашке, под которой отчетливо обрисовывались ее маленькие круглые груди. Как все молодые цыганки, она носила латунные браслеты, и они позвякивали всякий раз, когда Лишка протягивала руку за стаканчиком.