— Ты что ерунду мелешь? — удивляется он. — От какого лука? Лук, наоборот, вымя раздражает. В рацион коров лук потому и не входит, что он вредный. Заруби на носу. Вот что значит не ходить зимой на лекции.
— Ох, прохиндей! Раздражает? Ох разбойник этот Гогодитэ, ох сукин сын! Всегда я говорил: нельзя ему доверять, и в лавку его зря определили, он нос задирает… А как цуйки хлебнет, совсем распояшется. Дубина безмозглая! Шутки шутить вздумал! Смертным боем бить его надо да каждые две недели взвешивать — может, дурости убавилось!
Орать-то я орал, да что толку? Сам в дураках и остался. Но все одно — правда на моей стороне, а Гогодитэ этот — вредный антинаучный элемент, потому как супротив коров выступил. Вот бы его пропечатать! Ты уж, племянничек, постарайся. Задай ему перцу, чтоб неповадно ему было со мной связываться. Чтоб знал он: есть за меня кому заступиться. У меня племянник в газетах пишет, он этого так не оставит. Задаст жару брехуну!
1964
В Бэрэгане снежно…
1946 год. В канун великого поста Киву Кэпэлэу поднялся поздно, с больной головой: вечером он изрядно выпил с дьячком, который пришел сказать ему, что их поп, Рэгэлие, выгоняет Киву из попечительского совета, прослышав, будто младший его сын, Онике, живет в грехе с женой своего брата. «Блудят, прости господи, ровно язычники поганые», — выразился поп.
Кэпэлэу выпил для опохмелки чарку вина и стал звать сыновей на расправу. Никто не откликнулся, обоих и след простыл. Кэпэлэу натянул сапоги и задумался. Зря люди болтать не станут, думал он, а раз болтают, так оно и есть. Нице от рождения недоумок, за то его Балбесом и прозвали. Сроду ни одна девушка с ним не гуляла, да и Вику отец побоями заставил за него выйти. У Вики был пригульный ребенок: по весне пошла она в поле, а Чингу Паве- лете, отец троих детей, надругался над ней, за что и сидит теперь в тюрьме, а у Вики ребеночек родился. Отец бил ее смертным боем, куда ж ей было деваться. Кэпэлэу привез ее к себе в дом среди ночи и свадьбы играть не стал, сказав, что вначале присмотреться к ней надо. А через неделю Викин ребенок умер. Вика спала на печке, Балбеса и близко к себе не подпускала.
— Ясно теперь, чего баба бесится, — процедил сквозь зубы Кэпэлэу и отправился на кухню — в пристройку за углом дома.
Оступившись с крыльца, Кэпэлэу сразу провалился в сугроб. С вечера задувал ветер, и теперь метель разыгралась вовсю. Повалила садовый плетень на собачью конуру, ни амбара, ни сарая, ни хлевов не было видно за белой пеленой снега.
Шел последний день масленицы. Надолянка, успев уже запачкать платье соусами и жиром, возилась у плиты, готовя угощенье на вечер. Как-никак прощеное воскресенье, все кумовья и крестники соберутся. Года не проходило, чтобы Кэпэлэу не крестил кого или не женил; делал он это с охотой и с какой-никакой прибылью. На рождество и в прощеное воскресенье — а в Сэлигаце жили по старинке — являлись к нему поздравители — кумовья да крестники, глядишь, за год и набиралось кур с десяток, индейки штуки три да всякой мелочи из домашнего рукоделья — коврики, полотенца.
Кэпэлэу и сам был человек зажиточный, и подарками не брезговал.
— Хорошо, что встал, — сказала жена, громыхая посудой, — индюшку зарежь, у меня уж вода давно готова, ощипать надо, а зарезать некому.
Она подбросила в печку полено, старая, толстая, приземистая баба со смуглым лицом и крупной, величиной с фасолину, бородавкой на носу.
— А сыны твои где? — буркнул недовольно старик. — С утра пораньше по селу без дела шляются? А как за стол садиться, первыми прискачут? — И злобно фыркнул, будто кот, — Как дело делать, так никого, а как цуйку сосать, от бутылки не оторвешь.
Старуха поняла, что муженек сильно не в духе и ищет, к чему придраться. Это у него с похмелья нутро, видать, выворачивает, решила она. За долгую совместную жизнь она хорошо изучила нрав мужа и отмалчивалась, стараясь избежать продолжения попреков и брани.
— Не тебя, что ли, спрашиваю? — крикнул он. — Где сыны?
Онике на речку пошел, прорубь пробивать, хочет рыбки наловить наметкой. А тот дрова в сарае рубит.
— Рубит! Что ж его не позвала индюшку резать?
— Звала, Не захотел. Жалко, говорит.
— Ишь жалостливый какой! Жалко ему, вишь! Я ему дам жалко! Не от жалости ли он дозволяет брату Вику мять?
Надолянка побледнела. Поняла, с чего разбушевался старик, перепугалась за своего любимца Онике: не попался бы он отцу под горячую руку — прибьет. Но, не сказав ни слова, накинула платок, шмыгнула за дверь. И вскоре вернулась с индюшкой. Хорошая индюшка — две недели тепленькой, мамалыжкой с салом откармливала.