— Ладно, — сказал он, — сама выползешь на брюхе. Прощения попросишь. Мне спешить некуда…
И велел Нице не отходить от двери.
— Стой здесь, на пороге, сторожи, пока не выйдет, мы ей рога-то пообломаем, плов из нее сделаем, из стервы поганой, в порошок сотрем!
Кэпэлэу вышел на улицу продышаться, поостыть немного.
Вика знала свою власть над Балбесом: поглядишь на него, он уж и не знает, куда от счастья деваться, — поэтому, как только Кэпэлэу ушел, она безбоязненно отворила дверь и, прижав к губам палец, велела:
— Пойди, позови Онике. Он на пустыре за мельницей. Скажи, чтоб немедля бежал сюда. Да вошел не двором, а задами, а то батя увидит…
Невдалеке от дома братья разошлись. Нице вошел в ворота, а Онике через сад прямо в сени.
Бесстыжая вьюга понаделала у них во дворе бед. Сломала загородку сада и, поднабравшись сил, снесла навес с копны проса. И теперь по всему двору летала солома, будто снопы искр при пожаре. Кэпэлэу исходил злостью. Увидев Нице, он велел ему притащить каменный каток, которым обмолачивают ячмень, и взвалить его на копну, куда сам он положил деревянный чурбак. Нице, памятуя о побоях в погребе, помчался со всех ног в сарай, обхватил здоровенными лапищами каток, весивший не меньше мельничного жернова, и поволок к копне.
Онике знал, что, когда старик в ярости, лучше ему на глаза не показываться — может вилами пырнуть и изувечить, с него станется. Сколько уж раз, бывало, набрасывался, и в ход тогда шло все, что попадалось под руку.
Киву Кэпэлэу не любил сыновей. Нице он и за человека не считал и Онике помыкал, как слугой. Земля была целиком на попечении Онике, он и пахал, он и сеял, он и жал, он и убирал. Кэпэлэу редко показывался в поле — все больше на рынок ездил, а в остальное время, заложив руки за спину и дыша на всех перегаром, расхаживал по деревне, и в народе прозвали его Сиплым.
«Вон Сиплый пошел. Раб на поле спину гнет, а он соломинки на улице считает».
Онике взял лестницу и полез на чердак, прихватив лопату— при такой метели чердак наверняка завалило снегом. О Вике он и не вспомнил.
А она услыхала, как он полез на чердак. И удивилась, почему же он к ней не зашел. Перетрусил, догадалась она, отца испугался, Онике у него в доме за батрака. А ей хотелось прочитать ему письмо, которое вот уже несколько дней носила за пазухой. Письмо было от двоюродной сестры, из Брэилы, она там на стройке работала.
«Дорогая моя сестренка, прослышала я про твои несчастья и душой за тебя изболелась. Вчера приехала ко мне мама и рассказала, что отдал тебя дядька за немилого и ты уехала из села, а сыночек у тебя помер. Господи боже мой, как же ты настрадалась, дорогая моя сестренка! Уж лучше бы ты ко мне приехала и устроилась в городе на работу. Я бы тебе помогла. Я тут официанткой в столовой, к нам всякие люди обедать приходят, то есть как раныие кельнером, только все по-другому, раньше, бывало, клиент позовет — ты беги со всех ног и терпи, что бы ни сказал, как ни обидел: ущипнул или по-другому как, а теперь нет. Нас в столовой четыре девушки, ходим мы чисто, все к нам с уважением, и дурного слова ни от кого не услышишь. И платят хорошо, а за отличную работу — премия. Потому и советую, дорогая сестренка, если невмоготу тебе — чего с немилым жить? Приезжай ко мне. Я о тебе уже говорила с нашим секретарем молодежной организации, и он обещался, коли приедешь, протянуть тебе дружескую руку помощи.
Кончаю письмо и целую крепко.
Любящая твоя сестра Силика».
Пойду сама к нему поднимусь, подумала Вика, открывая дверь и вглядываясь в темноту сеней. Никого. Вика тихонько поднялась на чердак.
— Зачем пришла? — испуганно спросил Онике, — А если увидят нас? Ступай, ступай в комнату. Балбес сказывал, батя гневается.
Вика с укором покачала головой и присела на мешок с фасолью. На чердаке было тепло. Полотнища паутины покачивались в пропыленном воздухе, сладковато пахло плесенью. Вика смотрела, как Онике сбрасывает снег, и, подобрав несколько сморщенных виноградинок, упавших с гроздей, что развесили здесь с осени, потихоньку их жевала. Потом взяла из мешка горсть конопляного семени, раскусила и поморщилась — горько. Она сидела в потемках почти не двигаясь, уставив глаза в землю, и только изредка исподтишка взглядывала на парня.
Онике остановился ненадолго передохнуть. Ветер свистел, будто раскрученный над головой хлыст. Онике поглядел на Вику — она сидела отвернувшись, и ему стало обидно, что она как бы не замечает его. Он положил лопату и, ступая на цыпочках, подошел к Вике сзади, обнял за плечи, она прижалась головой к его груди, а он прижался губами к ее губам. И тут же замер испуганно. Внизу Надолянка ругалась с Кэпэлэу, что не принес он соломы топить печь, а у нее тесто из квашни лезет. Онике хотел отойти от люка подальше, но Вика тянула его за полу кожуха к себе.