Вернувшись домой, Кэпэлэу приказал Вике и Нице сходить поздравить будущего посаженого отца калачом.
— Посидите там часок-другой и возвращайтесь, потому как праздновать дома будем.
Вика и Нице ушли переодеваться, а Кэпэлэу позвал Онике и показал ему треснувшую дудку.
— Видишь, сынок, дудка у меня треснула, — сказал он, — если узнаешь, кто на селе телку режет, скажи мне, я схожу, попрошу кишку, дудку наладить. Натяну, высохнет кишка, и будет дудка как новая, даже получше прежнего… Эй ты! — крикнул он строго Надолянке, — Выгони кота за дверь, вишь — холодец в тарелке нюхает?! Так слышь, сынок, если режет кто телку…
— Слышу, не глухой, — отвечал парень, уставясь в землю.
— Смотри у меня, — напомнил старик, — на сторону не поглядывай, а то опять телега набок… Только-только я ее выправил.
С улицы донесся залихватский свист, Онике вышел. Вика в сопровождении Нице, наряженного в черный суконный костюм, с цветком герани в петличке, который он теребил с блаженной улыбкой, вышли из кухни с корзиной, где лежал калач величиной с тележное колесо, предназначенный для Думитру Караймана, будущего посаженого отца на их свадьбе. Вика была в вишневом платье с узкой талией и пышными рукавами. Она надела кожух, а поверх еще плотной вязки шерстяную шаль.
— Куда это ты так накуталась? — удивилась Надолянка. — Весь гардероб на себя навертела!
— Зябну, — коротко объяснила Вика.
— Ладно, ладно, ступайте, — поторопил их Кэпэлэу, — повеселитесь на славу и наказ мой помните: посидите часок, и домой. А ты, — тут он потрепал по щеке Нице, — не забудь руку у крестной поцеловать, а то я три шкуры с тебя спущу.
В воротах они столкнулись с Онике и Даниле Бишем.
— Добрый вечер, уважаемый господин Балбес, — поприветствовал Биш Нице. — С калачом к посаженому отцу? Похвально! Поклон и от меня старому прохвосту. Выпейте там и за мое здоровье! — И он посторонился, пропуская парочку.
Онике удержал Вику за руку, сжал до хруста и отпустил, только заметив, что она поморщилась от боли.
— Счастливо тебе, — пожелала она Онике, — как говорится, совет да любовь.
— И вам того же, — не замедлил он с ответом.
— Хороша бабенка! — восхищенно проговорил Биш. — Всем взяла! Жаль, достанется она Балбесу. Будь у него капля ума, приворожил бы он тебя травкой к другой бабе.
— Отстань! — отмахнулся Онике. — Дела другого у тебя нет, что ли, как зубы скалить?
— Значит, нету, раз я с тобой тут торчу, хотя нам давно пора быть за околицей. Нынче я такую штуку отмочу — век меня помнить будете.
— Воронку достал?
— Обещался один хлопчик принесть.
Тогда пошли, что ли? — сказал Онике.
Биш сунул руки в карманы и вдруг повернулся к Онике, плотный, маленький, глаза его сверкнули в темноте кошачьим блеском.
— Слушай, а винца у тебя не найдется?
— Найдется, — помедлив, ответил Онике. — Только зайди в дом, чтоб батя не приметил.
Он провел Биш а на галерейку и оставил дожидаться там, где зимой обычно громоздились горы брюквы, картошки, лука, перца, убранные с гряд с первыми заморозками, где стоял ткацкий стан и всякая хозяйственная утварь, а сам пошел на кухню, взял кувшин и потихоньку спустился в погреб.
Надолянка обеспокоенно заковыляла вслед.
— Что ж ты такое делаешь, сыночек? — взмолилась она. — В могилу меня свести хочешь? Думала я, на старости лет удастся пожить спокойно, ан нет…
Выпив по стаканчику вина, Онике и Биш виноградниками добрались до холма, где, потрескивая сухим ивняком, горел костер и где дожидались их пятеро парней. Остальные расположились на другом холме, за огородами. Обычно парни разделялись на две группы: одни запевали частушку, а другие, подхватывая, как бы отвечали. Прежде чем разойтись, парни долго и шумно спорили, кому куда идти.
Все были в сборе, и вдруг за кустами мелькнули~две тени.
— Это еще кто? — удивился Биш. — Что там за фигуры ходят?
— Ясное дело кто: Марин Куду с братишкой.
— А-а!.. Мешок с заплаткой, — засмеялся Биш.
У Марина три старшие сестры в девках засиделись, и в заговенье ен от парней ни на шаг не отходил, чтобы помешать им, если надумают насмешничать над сестрами. Но парни из озорства, чтобы позлить мальчонку, сочиняли частушки самые что ни на есть забористые.
Вскоре на другом холме взметнулся, искрясь, костер. Значит, и там все в сборе.
Даниле Биш, первый на селе балагур и выдумщик, хлебнул из бутылки вина, взял воронку и громко пропел:
Ох беда! Который год Никто замуж не берет!..В домах захлопали двери, мужики и бабы повыскакивали на улицу с недоеденными пирогами в руках, торопясь послушать, кому нынче достанется от парней. Раскрасневшиеся хмельные мужики весело подмигивали друг другу, дымили самокрутками и хохотали до упаду над уморительными дразнилками. С погодой парням повезло: вьюга утихла, и в чистом морозном воздухе голоса звучали громко и отчетливо.