А дело было так. Старший сынок Раду Гини — мальчишка лет тринадцати — мечтал на трубе играть. А денег на трубу не хватало, мало накопил. Вот он и поймал гусака в мешок, набитый травой, и снес Кавалеру. Вечером, запирая птичник, мать хватилась — гусака нет. Туда- сюда— на Дунай, на выгон, — ну как сквозь землю провалился!
«Видать, к стаду чьему чужому прибился, — предположил Раду Гиня, — да на лапе у него тряпица, крылья подрезаны, живо сыщем».
«А я думаю, что наш сопляк пришиб его камнем, очень уж он его боялся», — свалил вину на младшего брата старший.
Услышав такую чудовищную напраслину, «сопляк» встрепенулся:
«Это не я, а он, — и ткнул пальцем в старшего, — перевязал гусаку клюв, чтоб не гоготал, и продал. А деньги под балку спрятал».
Хочешь не хочешь, пришлось сознаться, что гусака он продал, продал Жану Кавалеру, и получил девятнадцать леев. Ни секунды не раздумывая, Раду отправился к заготовителю. Вошел тихонечко, не стучась. Видит, сидит Кавалеру за столом и ужинает. Увидел Раду, чуть костью не подавился, потому что ел он как раз гусиную ножку, а в тарелке дожидалась своей очереди грудка, нашпигованная маслинами.
«А ну, ложь гуся обратно!» — грозно приказал Гиня.
И велел хозяйке немедля нести жир, шкварки, потроха — словом, все, что от гуся осталось.
«Пух не неси! — продолжал командовать Гиня. — Запух твоим муженьком сполна заплачено».
Сложил Гиня свое добро в горшки и машет Кавалеру рукой: мол, за мной следуй.
«Бутылку вина еще прихвати и хлебца, — распорядился он. — Да шевелись пошибче, а то у меня жена с детками голодные сидят, ужина дожидаются».
Что тут делать горе-заготовителю? Не подчиниться? Как бы не так! Раду Гиня здоров как бык — хрястнет разок по хребтине, будешь свой век калекой доживать.
Привел Раду заготовителя к себе в дом и приказывает:
«Повторяй за мной слово в слово все, что сказывать буду. — И так начинает: — Кушайте на здоровье, детки».
«Кушайте на здоровье, детки…» — повторяет Кавалеру дрожащим голосом.
«А мясца вам захочется — пожалуйте ко мне».
«А мясца вам захочется — пожалуйте ко мне».
«А винца папеньке захочется — тоже ко мне».
«А винца папеньке захочется — тоже ко мне»…
— Эх, дядюшка Флоря, да разве Раду человек? Нет, форменное дерьмо! Только силой и берет. Дубина неотесанная. Но я с ним еще поквитаюсь. Только бы с ним встретиться, крутой разговор будет!
— Встретишься, встретишься, а ежели невтерпеж, купи У младшего Гини еще и гуску. Вот ты теперь со своей бабой затеял моего Саву объегорить, и не вышло. Ты ведь как думал: раз ярманка, то детки обязательно станут на карусель проситься. А карусель — она денег стоит, не всякий родитель раскошелится. Тут ты на подмогу: дескать, нам гусочку, вам денежку. И все вроде по закону: государство же закупает. Да только ты, хапуга, не все деньги отдаешь, часть прикарманиваешь! А с каруселью-то и не вышло. Починили карусель на казенный счет, и кататься детки будут бесплатно. Вот тебе и кукиш с маслом!
Жан Кавалеру даже глаза выпучил от удивления и недоверчиво замотал головой:
— Задаром? Задаром весь день на лошадках кататься? Непорядок!
Самый порядок и есть. Не скрипи стулом-то! За твои порядки тебя скоро из кооператива вытурят.
— Меня? Меня никто и пальцем не тронет. Сам товарищ начальник районного управления ко мне как к сыну родному — души не чает… Во, глянь! Семерка, пятерка — в сумме двенадцать, так? А двенадцать — это выигрыш, так? Возьми карандаш, подведи черту.
— Стой! — закричал старик. — А откуда у тебя валет? Сам говорил: нету вальта… Откуда пятерка, откуда семерка? Ты же говорил — нету! Ну-ка, ну-ка, покажь карты…
— Я думал, договоримся, а ты уперся! — прервал его Кавалеру, — Проигрыш полный! А наказание тебе такое — десять раз стукнуться об стенку задом. Мой выигрыш — я командую.
— Ты же смухлевал! — взъярился старик. — Переиграем!
— Не дети, дядюшка Флоря. Проиграл — рассчитайся! В игре свои правила, надо эти правила уважать.
Флоря аж посинел от злости. Швырнул карты на стол и ринулся к двери.
— Праведник нашелся! — прогремел он. — Честнягу корчишь? Только что я мог по твоей поганой роже раз десять кулаком пройтись. И ты бы только спасибо сказал. Руку бы целовать стал: учи, мол, учи меня, дядюшка Флоря, молоти, как фасоль на току, пособи только, замолен Саве словечко. А как понял, что я твоей афере не пособник, праведником стал?! Ну-ка, становись к стенке и бейся об нее задом!
Бросьте, дядюшка Флоря, ну чего разволновались? Я же так, пошутил…
Кому сказано: иди! — угрожающе повторил старик. — А то целым домой не вернешься.