«Вот это да! — дивился очередной слушатель. — Твое счастье, что не пристрелили. В войну жизнь человеческая гроша ломаного не стоит».
«Ну, повалил он меня на землю и крикнул что-то тому, кто на козлах сидел. Чего кричал, не знаю, только вижу над собой копыта лошадей — конь, он ведь никогда на человека не наступит — и чувствую, наезжает на меня бричка… А как очухался, вижу — левая моя нога держится на двух полосках кожи, а подо мной вот такенная лужа крови»…
— Ладно, поехали, — сказал Хромой, — а то, глядишь, зима застанет… Ну, держитесь покрепче.
Задние колеса забуксовали в жидкой грязи, мотор взревел, машина выкарабкалась и покатила по мощеной дороге. Степь дышала холодным ветром, гнавшим по черной пашне чертополох. Вдоль дороги на ветвях акации расселись вороны. С одной ветки свисала какая-то грязная тряпка.
— От моей рубашки рукав, — сказал Хромой, ткнув пальцем в истлевший лоскут, потом выплюнул табак и потерся спиной о стенку кабины.
Возле пепельных холмов с чахлой пожелтевшей травой ползли телеги, крытые парусиной.
Впереди обоза шагал высокий человек в засаленном дождевике. За ним трусила собака, такая же долговязая, как и ее хозяин. Человек то и дело останавливался, запрокидывал голову и смотрел на облака, похожие на груды посеревшего угля. Облака нависали над черепичной крышей станции и плыли куда-то на запад.
— А знаешь, Еремия, — сказал Хромой, — я здорово скучал по тебе зимой. Под рождество срубил акацию, мать растопила печь, натушила голубцов, а я вспоминал, как мы с тобой распевали колядки и дубинками вышибали калитки, если они были заперты.
Еремия искоса взглянул на него, усмехнулся уголком рта и запел:
Ой, да-ли-да, Спросил Петр у Господа: — Скажи, Господи-отец, Всей земле когда конец? Не таи ответа, Когда конец света? — Ой, да-ли-да, Когда конец света… — Сын отца когда погубит, Дочь о матери забудет…Он пел, закрыв глаза, а Джане Аурел кивал в такт песне — вспоминал то время, когда был мальчишкой, и ноги у него были нормальные, и никто не звал его Хромым, — и ему хотелось выть.
Голос Еремии зазвучал глуше, и эта долгая-долгая осень вдруг как бы сменилась зимой. И был поздний вечер. И шел снег. Ой, да это же рождество, и праздничный Дед мчится в огненных санях, запряженных четверкой медведей. Мама варит пшеницу для кутьи — вот она следит за котелком, прислонившись плечом к печи и сложив руки под фартуком. Отец напился пьяным в гостях у Иона Ботике, зарезавшего к Новому году поросенка, и теперь храпит, раскинувшись поперек кровати. С него так и не удалось стащить сапоги, поэтому под ноги ему подставили стул, с подметок сбегают грязные ручейки. Бабушка Гергина, овдовевшая в сорок лет, смотрит на колосья, обрамляющие икону. Под иконой горит зеленая свеча, и бабушка думает об усопших. На помин их души она отдаст завтра одеяло, на которое пошла шерсть от четырех овец. Валерика — ей всего год и девять месяцев — что-то лопочет в своей кроватке, а Еремия с тремя старшими братьями и Аурелом Джане лежат на рогоже, подложив под голову торбы, и ждут не дождутся, когда наступит полночь и начнутся колядки.
Тихо. Фитиль в лампе приспущен, из-за двери доносится свист ветра, бормочут в котелке зерна, выбалтывая тайны земли, и в глубокой этой тишине лишь потрескивают прихваченные морозом пеленки, которые вывесили на ночь между амбаром и сенями. В эту ночь рождается младенец Иисус, и трое старцев волхвов идут к нему сквозь метель поклониться, под шубами у них можжевеловые ветки, вверху, освещая им дорогу, сам собой плывет сияющий крест. Он сорвался с макушки церкви в Брэиле, той, что рядом с рыбным магазином — в этом магазине слабоумный краснорожий мужик самозабвенно размахивает топором и разрубает, как бревно, огромного трехметрового сома. Время от времени он останавливается, чтобы сунуть рожу в бадью с вином, стоящую на прилавке, а в воздухе качаются сотни ангелов, подвешенных на конопляных веревочках. Они озорники и непоседы, играя, они щекочут крыльями друг у дружки в носу, и все дружно чихают. Потом начинается страшная метель, но не взаправду, то есть взаправду, но только для земли и Ирода, потому что за толстой стеной вьюги — тишь и луна украсилась свечками из белого воска. Четыре высокие ели стоят на страже: две слева и две справа, а черный уродливый дым от свечей тянется меж них, не задевая ветвей. На небе, конечно, тоже идет снег, но по-другому, потому что там он ни на что не налипает, только на зеленые можжевеловые ветки, между которыми так и шмыгают ангелы с пухлыми попками. Еремия знает, что все ангелы — дети, и попки у них — как у Валерики, их так и хочется поцеловать или небольно укусить, чтобы им стало щекотно и они рассмеялись.