— Да? — рассмеялся Букур. — Он просто круглый болван, это я вам точно говорю!
Он извлек кнут с кожаным кнутовищем и хлестнул лошадь.
— Но, но, Черкез, рысью, рысью! Да нет, я ничего против него не имею, он хороший парень, но иногда превращается в круглого болвана. У нас на чердаке одни совы. Чего вы смеетесь?
Над начальником, — ответил я. — Он сказал мне, что я хороший парень. К чему бы это? Как-то странно. Когда стали прощаться, похлопал меня по плечу и говорит: «А знаешь, ты мне нравишься. Потому я и стал звать тебя на «ты». И разрешаю тебе, когда мы тет-а-тет, звать меня по имени — я не обижусь. Конечно, если нет посторонних».
— Банный лист! — подхватил Букур. И переменившимся, злым голосом добавил: — До того, бывает, разберет его к кому-нибудь любовь, стиснет в объятиях — не знаешь, как отделаться от его любви-то.
Я с удивлением заметил, что разговор рассердил его, и переменил тему.
— Расскажите мне про ваше село. Какое оно, Тихое Озеро? Название красивое. Мне нравится. Я слышал, оно электрифицировано и будто скоро войдет в строй радиостанция.
— Оно как овчарня без собак, — буркнул учитель и тут Же, наклонившись вперед, крикнул: — А ну, давай, пошел, Черкез, заснул ты, что ли?!
Я оставил его в покое и перевел взгляд на жнивье по обеим сторонам дороги. У виноградника под белыми акациями в ночной мгле какой-то человек пытался поймать коня. Конь, испуганный неведомо чем, не давался, и человек подзывал его посвистом, подставлял ему перевернутую вверх донышком шляпу, делая вид, будто она полна зерна.
Потом жнивье скрылось из виду, и дорога побежала, стиснутая, как стенами, двумя рядами акаций. Когда мы вновь вырвались на простор, я увидел, что село рядом. Впереди, почти белая от лунного света, высилась церковная колокольня. Вскоре мы уже ехали по освещенной фонарями большой улице, обсаженной тополями. Нас с гиканьем встречали парни, высыпавшие к заборам — хороводиться с девчатами.
— Ну погодите, вы у меня дождетесь! — пригрозил Букур. — Нет на вас угомона! — И он сердито хлестнул лошадь.
Когда подъехали к школе, Букур передал двуколку человеку, который, покуривая, ждал у мостков, и мы вошли в дом, где жили учителя. Там в ожидании нашего приезда собрались человек семь-восемь.
— А вот и наш новый апостол, — сказал Букур, подталкивая меня сзади.
Растерявшись, я остановился посреди комнаты, не выпуская из рук багажа.
— Теперь, девушки, — обратился он к трем молодым девицам, что сидели на кровати и у стены, увешанной картинами— очевидно, произведения учеников старших классов, — теперь, девушки, надеюсь, вы успокоились. Как видите, он не хромой, не кривой и не горбатый. Имейте в виду, — повернулся ко мне Букур, — с самого обеда, с тех пор как нам позвонили, что вы едете, и вот до этой самой минуты девушки наши сидели как на угольях. «Как ты думаешь, какой он? Может, даст бог, и к нам приедет хороший парень!» На «ты» они вас сразу не назовут, как мой братец — ведь этот умник начальник мне братом доводится, — но что будет твориться с завтрашнего дня, за это я не отвечаю!
— Простите меня, пожалуйста, — пробормотал я краснея, — я не знал…
— Да бросьте, — произнес он великодушно. — Пойдите умойтесь, а потом пообедаем.
За обедом меня посадили во главе стола, рядом с директоршей.
— Она у нас одинокая, — разъяснил Букур. — А вы новенький, кто знает, может, и придетесь ей по сердцу.
Я чувствовал себя очень неуютно — так бывает, когда попадаешь в чужую компанию, — и не решался глядеть на трех девушек: директоршу, секретаршу и учительницу, а с мужчинами, которые развалились на стульях вокруг красиво накрытого длинного стола, был предельно обходителен и поддакивал им во всем.
А теперь расскажу о присутствующих подробнее: учитель математики — плешивый старикашка в темных, как у слепого, очках на крючковатом носу (в молодости был он бродячим актером, играл роль коммивояжера в какой-то заурядной пьесе, пристрастился к театральной условности и с тех пор всегда одевался одинаково: черная пара, белая рубашка с целлулоидным воротничком, котелок, солнечные очки, а в руках палка с серебряным набалдашником); учитель средних лет, то и дело поворачивавшийся к директорше с извинениями, что не смог привести жену, так как было не с кем оставить ребенка; еще один учитель — молодой, низенький, коренастый Дан Тэмэрашу, хозяин комнаты, — обнимал за талию секретаршу, постриженную под мальчика, у секретарши были большие зеленые глаза, таких глаз я отродясь не видел. Звали ее Петрина. И наконец, студент политехнического института, приехавший на каникулы. Представляя, Букур назвал его «женишком», потому что в течение трех лет на каждые каникулы он объявлял друзьям, что помолвлен с Нуцей, учительницей физкультуры, здоровенной девицей с вытравленными перекисью волосами, шепелявой и широкогрудой, прозванной коллегами, как я узнал позже, Тень Святой. Нуца жила на квартире у директорши Лилики Доброджану, девушки двадцати пяти лет, высокой, худощавой, с маленьким круглым лицом и широко расставленными, как у японки, глазами. Существовало два претендента на руку директорши, но ей ни один не нравился, и, чтобы их не огорчать, она говорила, что решила никогда не выходить замуж.