Я не совсем еще пришел в себя, но мысли все же прояснились и не давали мне покоя. Пока я шел, меня снедало искушение бежать отсюда подальше, исчезнуть. Это скука меня преследует. Скука… И я остановился, разозлившись на себя самого: кого я пытался обмануть? Не скука лишила меня покоя, а стыд, страх перед тем, что скажут люди завтра. «Он суетен и глуп» — вот что скажут люди, ибо таким я предстал перед ними.
И снова проснулось во мне, сильнее, чем прежде, желание жить в Бухаресте, работать в литературном журнале. Бухарест, если прожить в нем хоть год, будет звать тебя, где бы ты ни оказался. Да, то был зов столицы. Она покорила меня, она властвовала надо мной. И кроме нее, ничего не было. Даже поле, казалось мне, собралось в путь, оно шло в теплые страны.
Я повернулся к Букуру и схватил его за плечо.
— Скажи, в селе есть переговорный пункт?
— Конечно. На соседней улице. Только зачем тебе?
— Пойдем туда!
— Хорошо, — сказал Букур, — если хочешь…
Дежурная телефонистка встретила нас удивленно, потому что принимать заказ после полуночи ей приходилось редко. Вначале она решила, что Букур привел меня просто познакомиться, но, когда я сказал, что хочу поговорить с бухарестским другом, и назвал номер телефона, девушка бросила на меня холодный взгляд и заявила официальным тоном, что, пока дадут связь, может пройти два, а то и три часа.
— Ужасно! — воскликнул я.
— Ничем не могу помочь, товарищ, — ответила телефонистка. — Если хотите, напишите, что вам надо сказать, и я это передам.
— Ладно, пусть так.
Примостившись за столом, я написал:
«Дорогой Сорин, у вас в редакции, уж наверное, есть свободное место. Заклинаю тебя, раздобудь мне работу! Главный редактор еще в самом начале весны сказал мне, что в отделе прозы и репортажа нет мест. Поговори с ним, объясни ему, что я готов работать корректором или помощником технического редактора. Жду от тебя не увещевательного письма, но телеграммы с уведомлением, когда мне отсюда выехать. Здесь я не останусь. Не могу и не хочу. Я должен быть в Бухаресте, иначе не знаю, что может случиться. Всего несколько часов назад я приехал, и у меня уже разрывается голова при мысли, что мне предстоит здесь ночевать и завтра тоже быть здесь. Сорин, ты единственный мой друг, не забывай меня. Помоги мне! Одновременно с телеграммой отправь мне двести леев, потому что, пока ты пришлешь вызов, я, пожалуй, израсходую такую сумму и ее надо будет добавить к деньгам, которые мне дали в качестве подъемных как преподавателю…
Жду… жду… жду…
Спокойной ночи, дорогой мой.
Флорин Чернат»
Я передал телефонистке послание, оставил ей купюру в двадцать пять леев (столько, как я предполагал, будет стоить разговор) и ушел. Букур сопровождал меня до ворот учительского общежития.
Когда мы переходили мостки, издалека донесся грохот поезда.
— Это скорый, — сказал Букур. — Уже светает, пора по домам.
Я отпустил его без звука. С содроганием прислушивался я, как удаляется шум поезда, — это поглощало все мое внимание. Шум не замолкал ни на минуту, поезд пролетал через поле, свистя, как ласточка, я заключил из этого, что скорый не останавливается в Тихом Озере, и у меня заныло сердце: почему я не сплю сейчас в этом поезде среди многочисленных пассажиров? О, думал я, пронестись бы мимо Тихого Озера, даже и не подозревая о его существовании!..
В комнате горел свет. Тэмэрашу уже вернулся и спал. Я погасил свет и лег.
Проснулся я поздно, в два часа дня, как раз к обеду; в комнате никого не было, на душе у меня скребли кошки, во рту была горечь, и чудовищно болела голова. Я вышел на балкон ополоснуть лицо водой. Утро уже давно растеряло все богатство красок. Небо очистилось от облаков к сияло, горело огненным жаром. Акации застыли. За школьным двором волнами в безграничную даль уходило поле. Где-то там, у подножия холма, виднелись колодцы, их коромысла тянулись ввысь, как шеи дроф, подстерегающих восход. А с выгона доносился до меня стук футбольного мяча.
Вернувшись в комнату, я заметил картонку, прикрепленную у зеркала для бритья. На ней прыгающими буквами было написано:
«Я в столовой интерната. Приходи туда. На столе тебя ждут телеграмма и письмо. Пирамидон и другие средства от головной боли — на тумбочке».
Я распечатал телеграмму и на секунду оторопел. Она была от Сорина. Ответ моего бухарестского друга гласил:
«дорогой флорин брось глупости гони обещанный репортаж я поставил его в план номера».
Черт бы его подрал, выругался я. Вот уж: с глаз долой — из сердца вон!