Потом я распечатал конверт.
«Товарищ Чернат,
Вы узнали меня, иначе не могло и быть, и я благодарна Вам, что Вы промолчали. Вы обяжете меня еще больше, если и впредь оставите при себе все, что знаете. Прошу об этом не ради себя, а ради спокойствия семьи, приютившей меня и давшей мне образование. Теперь отец мой — тот солдат, которого Вы встретили однажды ночью двенадцать лет назад во дворе Мэрэчине. Его жена знает, что я неродная, и любит меня, потому что у них нет детей. Может, если бы ей стала известна вся правда, она бы тяжко страдала. Надо ее пощадить.
Ваше поведение сегодня ночью меня опечалило. Вы наговорили кучу глупостей! Я-то их постаралась позабыть и надеюсь, что впредь Вы сумеете взять себя в руки. Попытайтесь же доказать моим коллегам, что Вы человек уравновешенный, что у Вас ясная голова и что Вы вовсе не тот капризный ребенок, за которого себя выдавали.
Лилика Доброджану»
Итак, меня не зря преследовала все время, пока мы сидели вместе за столом, мысль, что я знаю откуда-то эту девушку, мне это вовсе не померещилось.
В 1944 году я гостил у бабушки с дедушкой на берегу Бузэу, в селе, расположенном примерно в 80 километрах от Тихого Озера. Родители мои погибли во время бомбежки, меня усыновил дядя со стороны отца, чиновник уездной управы Мусчел, а на лето меня отправляли к деду с бабкой.
Вечером 24 августа, через шесть часов после того, как немецкие соединения, отступая, взорвали мост через Бузэу, звонарь села, где жили дедушка с бабушкой, взбираясь на колокольню звонить за упокой души парнишки-цыгана, убитого обломком моста, увидел в окно, когда поднялся на середину лестницы, румынский эскадрон, приближавшийся по дороге со стороны тополиной рощи. Звонарь поспешил вниз — сообщить Теофилу Мэрэчине, примарю и нашему соседу, чтобы тот выходил встречать кавалеристов.
Мэрэчине, согласно правилу, перетянул грудь наискосок трехцветной лентой и, сопровождаемый толпой детишек, побежал к дороге, чтобы предстать перед командиром. Мэрэчине был человек лет пятидесяти, высокий, краснолицый, правая ноздря у него была разорвана, теперь эта ноздря была заткнута пробкой. Вскоре на нашем берегу раздался его гнусавый голос:
— Честь имею, господин командующий, я примарь этого села. Положение у нас плохое, немцы взорвали мост. Овес для лошадей дадим вам с мельницы.
Дальше я не разобрал. А через четверть часа увидел, как он гонит назад по улице вместе с походной кухней, выкрикивая у каждых ворот:
— Бегите на хутора!
Командир приказал людям немедленно бежать на отдаленные хутора, поскольку немецкая колонна подходила от Брэилы, пытаясь прорваться к Рымнику-Сэрат. В это время наши кавалеристы заняли позицию в садах по берегу реки И у моста.
Добравшись до дома Мэрэчине, повара поставили телегу во дворе и сгрузили с нее котел. Жена Мэрэчине, их сын Григоре, низенький, сгорбленный, Дидина, жена Григоре, и Лилика, ее меньшая сестра, до тех пор не выходившие за ворота — только головы их показывались из-за изгороди, — принялись по знаку примаря галдеть и причитать. А откуда- то из глубины участка Мэрэчине, которому было приказано дать теленка на прокорм кавалеристов, подхватил:
— Нету, братцы, нет у меня никакого теленка, напрасно вы ко мне пришли. Лопни мои глаза, если я видел телячий хвост на своем дворе! Ступай к ним, Лилика, детка, — крикнул он Лилике, — ступай к ним, скажи ты им — душа у тебя детская, непорочная, — скажи им, есть ли у нас для этих господ теленок. Послушайте ее, братцы, она вам скажет, ведь дитя, она не станет обманывать. У меня только и есть что три овцы…
— Гони их сюда! — рявкнул один из поваров.
Счастливый тем, что легко отделался, Мэрэчине, который давным-давно спрятал скот, а все свои вещи зарыл в саду, собрал семейство у нашей изгороди.
— Сосед Чернат, — попросил он, — возьми ты нас с собой— меня, мою бабу и эту вот малютку — Лилику. Мне и запрячь-то некого: я отвел волов и бычков на пастбище — вразумил меня господь привязать их там, вот они и не попали под нож. Если мне теперь их привести — не оберешься бед с этими солдатами: во время войны солдат не человек, а собака, он и думать позабыл, что у него самого есть дом, мать, он хватает все, что попадается под руку, не разбираясь. Сын мой, Григоре, и невестка останутся здесь, а как зайдет луна, заберут быков из долины да за нами вслед и приедут.
Дедушка согласился. Запряг лошадей, посадил в телегу бабушку и семейство Мэрэчине, и они отправились. А сам остался присмотреть за домом. И меня с собой оставил.
— Ты приедешь ночью, — велела бабушка, — вместе с соседом Григоре, а старик пускай себе здесь остается — дом от чужаков сторожить.