— Ольга! — крикнул он. — Полчаса — и мы на турбазе! А ну, отгадай, чего мне больше всего хочется после этих проклятущих гор?
— Не знаю, — отозвалась она и подошла поближе.
— Рюмку коньяку! Выпьешь — и опять ожил!
Ольга рассмеялась, привстала на цыпочки и губами коснулась его волос. Они были влажные от утреннего тумана и пахли горькой ореховой кожурой. Отчего? — удивилась Ольга, а вслух сказала совсем другое:
— Падал, наверное, кто-то, уцепился за нее, а она не выдержала, обломилась…
Джордже, соглашаясь, кивнул и взял обеими руками кудрявую с шелковистой белой кожицей макушку, пробуя приладить ее к стволу, сделать, как было раньше.
Из-за поворота, за которым ущелье становилось еще Уже, выполз грузовик.
— Обкатка! — прочитал Джордже крупные выведенные мелом буквы, вздохнул: — Испытывают. Ни за что не возьмет…
И, подхватив рюкзак, ринулся грузовику наперерез. Грузовик затормозил с резким скрежетом. Огромный грузовик, первый в длинной колонне грузовиков бухарестского автозавода.
— Прочь с дороги! — рявкнул, высунувшись из окна, шофер. — Все равно не возьму, не имею права!
Тут он увидел Ольгу, стоявшую за спиной Джордже, и смолк. Под ложечкой засосало, будто от голода. Ольга! Ольга не простилась. Ушла, и все. И больше не возвращалась. Месяц скоро, как ушла.
Ольга посмотрела на шофера, взгляды их встретились. Ненавидит, подумала Ольга и вздрогнула. Шофер не заметил, как она вздрогнула, он был занят своей тянущей, сосущей болью и твердил себе, не понимая даже о чем: сейчас, сейчас, дотянуться бы только, где-то там, на сиденье, в кульке, персики…
— Возьмешь? — в упор спросила Ольга.
Шофер молча мотнул головой — полезай, мол.
— Ну, друг, спасибо! — обрадовался Джордже. — Не беспокойся, заплатим!
Уткнувшись подбородком в руль, шофер ждал.
Лицо было будто не свое, деревянное.
Только кадык дергался — вверх-вниз, вверх-вниз. Березка вон стоит, верхушка обломана. Беда…
— Давай! — услыхал он позади голос Джордже. — Трогай!
Он тронул. Все вокруг знакомое-знакомое — кончится ельник, покажется мельница, старая, заброшенная, с черным прогнившим желобом, потом перекресток, и на нем распятие с жестяным Христом, потом хата, от села на отшибе, а в хате пахнет душистым сеном, парным молоком, теплым хлебом, только что сбитым маслом… А есть неохота. Совсем неохота. Под ложечкой уже не сосало, а то как накатило вдруг — до тошноты, глаза б ни на что не смотрели. А теперь будто водки хватил, так горячо, торопливо побежала взбудораженная кровь. Он ждал. Ждал Ольгу. Днем ждал и ночью. Не прощалась же она. Придет. Скоро, сейчас придет, твердил он себе. От любви уйдешь разве?.. И сейчас ждал, как в лихорадке. Ждал: вот постучит в стекло, попросит остановиться. «Холодно», — скажет и пересядет к нему в кабину. «Опять ты, Мирча, в дороге», — скажет ему Ольга и еще скажет… он не знал, что еще она скажет. И пьянел от ожидания.
Привалившись плечом к рюкзаку, Ольга стояла в кузове. Джордже обнимал ее, оберегая от тряски. Не отводя глаз, смотрела она на чудовищные каменные стены ущелья, что нависали с обеих сторон, тесня и сужая дорогу. Меж громадных валунов просачивался туман и поднимался вверх к сучковатым безлистым кустам, чудом прижившимся на пятнистом от мхов граните. В бледном, чуть голубеющем небе таяло, меняя очертания, белое облачко — путались и расплывались, словно и их подгонял, торопил неугомонный ветер, мысли Ольги, причудливые, неожиданные. Она чувствовала, предчувствовала, что им с Мирчей суждено еще встретиться. Но встретились они не так, как ей думалось. И теперь все смешалось — и то, как думалось, и то, как случилось. Мирча… Их тихая окраинная улочка… квадратный двор, визг пилы, еловые чурки, смолистый запах и где-то далеко-далеко — шум, похожий на шум дождя… Да что ж это я, господи! — испуганно спохватилась Ольга. Это ж камни, а далеко где-то и впрямь идет дождь. Шумит дождь, от елей смолой пахнет, и Мирча… близко… близко…
«Ах ты, пташка-певунья, — почудился ей голос, — поманили тебя мишурой блестящей, ты и вспорхнула, не оглянувшись…»
Слова падали, будто капли, грустные и холодные.
«Мирча, я к Джордже вернулась, — принялась защищать себя Ольга. — Не могла я иначе. Ты меня не вини. Я ж была его невестой. А он в какую-то историю влип, посадили его. Год просидел. А когда выпустили, пришел ко мне. Просил все забыть, простить и вернуться к нему. Если смогу, конечно. Говорил, что любит меня. Что и мне все простит. Что он сам во всем виноват, на мне вины нет. У него ведь никого, на всем белом свете — никого. Один как перст. А работал он осветителем в театре. Мирча, до чего ж у него все нескладно, но я все равно вместе с ним буду. Я его люблю, Мирча… Мирча… ты, Мирча, прости меня».