— Ольга! — окликом вторгся к ней в мысли Джордже. — Ночью сегодня я такого ужаса натерпелся — жуть! Не думал, что гроза в горах такая страшная. Представляешь, меня всю ночь трясло, спать не мог.
Ольга недоуменно пожала плечами.
— А что же ты делал? — спросила она.
— Ничего. Просто лежал и ждал, когда ветер крышу сорвет. Наверно, потом задремал, потому что во сне тебя видел. Будто возишься ты в снегу за сторожкой. Забралась на высоченный сугроб, привстала на цыпочки и тянешься к еловой ветке, а ветка, сухая, рыжая, на дрова только и годится, ветер раскачивает ее из стороны в сторону, и никак ты за нее не ухватишься. А в ногах у тебя козленок топчется, ну, тот, из сторожки, с испачканной мордочкой. Ты ему пальцем грозишь: «Погоди, погоди, и за тебя возьмусь, чтоб не вольничал»… А ветер подхватил тебя, валит с ног, подталкивает к пропасти. Очнулся я весь в холодном поту, рукой шарю, ищу, где ты. Тут молния осветила стекло двери, и вижу, что ты и впрямь от меня уходишь — вязнешь в снегу и уходишь все дальше, дальше, дальше… Я как закричу изо всех сил: «Не бросай меня!»
— Дурачок ты, дурачок, — засмеялась Ольга и погладила его иссиня-черные волосы. — Куда я могла деться, все время с тобой была.
Джордже пытливо заглянул ей в глаза. И вдруг понял, что и ей было жутко, только она никогда не признается.
— Может, споем нашу любимую? — предложил он.
Давай, — согласилась Ольга.
И мягким грудным голосом запела:
Корни любви нас связали с тобой, Ветру ли черному связь разорвать? Мы, как деревья, сплетемся листвой, Так же, как лес, будем крепко стоять.
Машина выбралась из ущелья, миновала заброшенную мельницу и катила теперь по ореховой роще. Утро нахмурилось, солнце спряталось за облака, где-то далеко-далеко в горах лил дождь. Дождь-то как забарабанил, подумал шофер, прислушиваясь. Сейчас Ольга в кабину пересядет Не мокнуть же под дождем, в кузове. Машина-то открытая…
Услышал песню, помрачнел.
Зябко стало, неуютно. Сердце заколотилось, будто бегом на пятый этаж взбежал. На перекрестке чернело распятие с жестяным Христом. «Любовь — святое чудо», — прочитал он над распятием. Любовь? — хмыкнул он. Пишут не к месту! Вот народ, не смыслит… И прислушался к Ольгиной песне. Она и тогда пела, а потом собралась и, не попрощавшись, ушла. Ушла, и все… Сидели они как-то вечером у него на втором этаже, под самой крышей. За балконом тополя тихонько нашептывали о том, что уже подкралась ночь. Лампа под матовым с цветами абажуром освещала только круглый стол, а по углам шевелилась тьма. Ольга встала у балкона и мягким грудным голосом запела:
Как пороша, цветы осенние, Злые годы мечты невинные Загубили — осталась боль.Бесхитростная, словно обыденный деревенский уклад, песня плыла вдаль, не тревожа мягкой сумеречной тишины.
Ольга умолкла и вдруг спросила:
«Мирча, ты меня любишь? А как ты меня любишь, Мирча?»
«Как домовую змейку», — ответил он, глядя в ее пытливые, ожидающие глаза.
«Какую змейку?» — опешила Ольга.
«Дед мне как-то рассказывал, будто в каждом доме змейка живет, умрет змейка — и хозяину конец. Дед каждый вечер ставил на порог чашку с молоком для своей змейки».
«А что тебе еще дед рассказывал?» — с любопытством спросила Ольга, разглядывая у него на шее вьющуюся голубой змейкой вену.
«Много чего рассказывал. Учил, например, в какие месяцы можно на голой земле спать. Говорил, что в те, у которых в названии буквы «р» нету, — в мае, значит, в июне, июле и августе. О звездах много рассказывал — говорил, будто раз в десять лет звезды с месяца снимаются и кочуют. Нам сдается, будто они на том же месте неподвижно стоят, будто крепко-накрепко к небу приколочены, ан нет, они потихоньку да полегоньку кочуют. А ты-то, Ольгуца, любишь меня? Ты меня как любишь?»
Ольга не ответила. Она глядела на себя в зеркало и причесывалась, потом вдела в уши сережки — фиолетовые горошинки на зеленых листках — и ушла.
И больше не приходила.
Звезды с места снимаются, размышлял Мирча. А для чего им с места сниматься? Но ответить не успел. По крыше кабины забарабанили, и мужской голос попросил остановиться. Над тихим озерцом справа белел дощатый домик с резьбой и башенками — турбаза.
Чуть ли не до начала дороги докатил, отметил про себя Мирча, дожидаясь, пока его попутчики слезут. И, не сказав ни слова, не прощаясь, покатил дальше.
Сзади шумел дождь, и казалось, вот-вот его догонит.