Хория Ваду обогнул здание станции и вышел на мокро — от росы шоссе. Небо расчистилось и сверкало, как павлиний хвост, но горы все еще едва вырисовывались на горизонте Над самой высокой вершиной застыли, словно на страже, кольца тумана, пронзенные оранжевыми косыми лучами солнца. Он зажег сигарету и стал подниматься на косогор, крепко держа рукава и полы пиджака — в нем лежала дыня. Утренний ветер надувал рубаху.
— Я на свободе, — повторил Ваду, вдыхая всей грудью свежий воздух. Вдруг он вздрогнул: в винограднике на склоне холма подала голос перепелка — видно, сзывала затерявшихся среди пней птенцов. Он замедлил шаг и стал насвистывать, подражая птенцам. Перепелка затихла, и Ваду радостно рассмеялся. Если бы не этот идиотский экзамен, подумал он, был бы я сейчас в духовом оркестре самое маленькое барабанщиком.
За красной заправочной станцией, распространявшей сладковатый запах бензина и масла, он остановился, вытащил дыню и разрезал ее. Разрезал он дыню пополам, а не как обычно — на дольки. Потом, усевшись на корточки под акацией, на которой заливался дрозд, принялся за еду. Он соскабливал зубами корку дыни и с жадностью пил ее прохладный ароматный сок.
Но, едва протянув руку за второй половиной, Ваду увидел слева, на траве, тень какого-то человека и поднял глаза. Перед ним стоял тот чернявый, в тельняшке.
— Чего ты за мной увязался? — рассердился Ваду.
— Да ладно, не ершись, — ответил чернявый. — Хочешь подработать?
— Подработать? Конечно, хочу.
— Тогда пошли со мной. Я инженер в госхозе Вултурь. у нас на станции вагон со строительным лесом. Надо разгрузить его за два часа, иначе будем платить штраф за простой.
— Ну, на разгрузку я не пойду. Нет у меня времени.
— А ты думал, я в карты тебя приглашаю играть? — огрызнулся инженер.
— Сразу видно, что ты не в горах живешь, — снисходительно заметил Ваду. — В горах не покричишь, может обвал начаться или, если дело случится зимой, снежная лавина сползет, и тогда тебе крышка.
Он встал, накинул на плечи пиджак и направился вверх по шоссе; его бритая голова, на которой уже начали отрастать волосы, казалась голубоватой. Он шел согнувшись, как полураскрытый перочинный нож, и из кармана его брюк выглядывала какая-то странная кошка. И весь он казался мешком, набитым тощими кошками.
Прошло несколько часов. Он успел пройти километров восемь, когда его нагнал грузовик, груженный досками. Ваду поднял руку, шофер сбавил скорость и сделал знак, что можно сесть. Увидев в кабине знакомое лицо инженера в тельняшке, Хория Ваду на секунду заколебался. Но инженер ничего не сказал, и Ваду, ухватившись за борт, взобрался наверх и расположился на досках между двумя мешками цемента. Доски одуряюще пахли смолой — видно, только что с лесопилки. Он оторвал щепку и выстругал из нее мачту для лодочки. Вместо паруса воткну кусок еловой ветки, подумал он и стал насвистывать какую-то мелодию. Он ехал домой, к своей земле, и от радости вдруг почувствовал себя мальчишкой. Мечтал, например, о том, как на закате вползет на четвереньках в малинник, что на краю его участка, и зарычит медведем. Буду жить спокойно на своем клочке земли, больше мне ничего не надо.
К вечеру на повороте дороги, там, где высокие откосы были вровень с бортами грузовика, он узнал бывшие охотничьи угодья Попеску-Гулинки, попрощался с шофером и спрыгнул на землю. Прихрамывая — он подвернул себе ногу, — Хория Ваду пересек заболоченную поляну, углубился в буковый лес и через полчаса вышел в долину.
Усадьбы Попеску-Гулинки больше не существовало. На всю долину раскинулось водохранилище гидростанции. Ваду застонал от пронзившей его боли и беспомощно огляделся; озеро казалось безбрежным, таинственным и неспокойным. Вдалеке виднелась плотина, над ней громоздились облака. В воздухе таяли клубы тумана — будто их выталкивали глубины вод. Он долго следил за ними, лежа ничком и опершись подбородком на руки. Теперь, когда исчезла эта тихая пристань, он вдруг почувствовал, как его охватывает усталость, вязкая, глубокая, бесконечная. В тюрьме Ваду каждый день видел свой клочок земли во всех мельчайших деталях; а теперь он больше не мог представить его себе. В памяти остался лишь сладковатый запах малинника, но Ваду ясно понимал, что и это со временем уйдет. Тогда всему конец, подумал он.
Туман разорвался на пасмы, их узор напоминал оленьи рога, что висели когда-то на балконе охотничьего домика. Ветер раскачивал провода. Где-то в лесу кукушка выкрикивала свое имя, потом в листве поднялся птичий переполох. Трясогузка, узнавал он, дубонос, дятел…