И они уходят, уходят в метель, приплясывая и напевая.
Зайцы и не замечают, что шарфы у них развязались и волочатся по снегу, а козочка боится на них наступить. Посреди двора они все останавливаются, пересчитывают орехи и идут дальше, к воротам.
— С новым годом, Бэнике!
Бэнике узнает мамин голос и приподнимает голову с по душки.
— Раду и Джордже пришли, вставай, пора идти…
— Знаешь, мама, — радостно говорит мальчик, — ко мне приходили козочка и четыре зайца, только они уже ушли.
Мама наклоняется и целует сынишку.
А во дворе под окном Раду и Джордже, пробуя голоса, запевают:
Наступает Новый год…1971
Поздно утром, когда снег голубой
Мальчика звали Бэнике, а щенок, поскольку его два раза застали мордой в кастрюле, получил прозвище Токэнел[4].
Дело было в феврале, день и ночь валил снег, и окошко замело чуть ли не доверху, а они сидели в комнате: Бэнике на кровати, а Токэнел — у двери, кутаясь в шерстяной чулок, у которого мальчик распустил пятку, так что получился костюм на выход, в нем щенку было не стыдно и на люди показаться. Топилась печурка, еловые дрова пахли хвоей, и где-то в щели пел сверчок, как будто насмехался над ветром, который гонял под стрехой, взвихривал снег и швырял его в гривы акаций.
— Токэнел, — позвал Бэнике, не открывая глаз, разморенный теплом. — Скажи этому нахалу, чтоб замолчал.
— Если бы я знал, где его искать! — откликнулся Токз нел.
Мимо окна пролетела птица, задев его крылом.
— Как будто кто-то постучал. — Токэнел навострил уши.
— Воробей. Его послал деревянный петух с ворот. Он замерзает, его совсем засыпало.
А ведь он наш друг, — сказал Токэнел. — Этой осенью, когда собирали виноград, он взял тебя на спину и повез по орехи.
— Не совсем так, я тебе соврал, — признался Бэнике. — Я действительно влез к нему на спину, но повез он меня не по орехи, а на луг, куда слетелись все деревянные петухи из нашего села. Было полнолуние, и они расселись в кружок вокруг акации, где мы с тобой как-то подстерегали зайцев Они привели с собой и два десятка цыплят — учить их летать. Эта мелюзга страшно глупая: взмахнут разок крыльями и падают на землю. А наш петух мне и говорит: «Бэнике, я привез тебя сюда и, если хочешь, подниму тебя под облака, где всегда идет дождь, только ты поклянись, что никому не расскажешь то, что здесь увидишь». Я поклялся. Он говорит: «Вот и ладно». И тут подходит ко мне старый петух, этот, знаешь, с ворот дяди Лаке Петку, у него еще красные крылья и синий хвост, подходит, крылья раскрывает и говорит: «Бэнике, возьми наших цыплят за пазуху, залезь на акацию и там выпусти». Я залез на акацию и стал их вытаскивать по одному из-за пазухи, вытащу, подержу на ладони и тихонько подбрасываю. Старые петухи натянули внизу, на кустах терновника, полог, насыпали на него зерен, и цыплята так хотели туда попасть, что больше не падали камнем, а летели. Светила луна, и они были живые, они всегда при луне, когда все спят, оживают и начинают летать от ворот к воротам, в гости друг к другу.
— А под облака-то вы поднялись? — полюбопытствовал Токэнел.
— Не вышло. Небо было совершенно чистое — ни облачка. Я полечу в другой раз, с пчелами из нашего сада, у них есть большой короб для меда, и они иногда тоже прихватывают с собой какого-нибудь мальчика и носят его с цветка на цветок, а потом — в облака, они там воду пьют.
— Не полетите вы никуда, — съехидничал Токэнел. — Ни без меня, ни со мной. Их тоже замуровало под снегом.
Послушай, ты, — вспылил Бэнике, — сейчас как тебе врежу!
— Ишь какой. А я с тобой разговаривать не буду, буду разговаривать только со щенками.
А я тебя выволоку за ошейник на мороз, и ты замерзнешь.
А пока суд да дело, замерзнет петух. Да и пчелам несдобровать. Ты бы лучше придумал, как их спасти.
— А я придумал, — сказал Бэнике. — Залезь под кровать и достань колеса от тележки.
Токэнел забрался под кровать и выкатил колеса на середину комнаты.
— Сверчок здесь, — послышался его голос. — Что делать, прищелкнуть его?
— Не надо, — сказал Бэнике, — мы с ним потом рассчитаемся.
— Ну, хотя бы разок ему влеплю, — нудил Токэнел.
— Раз я говорю «не надо», значит, не надо, и вылезай оттуда!
Токэнел послушался.
— Бери колеса, — скомандовал Бэнике. — Я подниму печку, а ты пристрой под нее колеса. Раз-два — взяли! Смотри, чтобы тебе уголек не прожег шкуру.
Бэнике держал печь на весу, а Токэнел подставлял под нее колеса. Когда они кончили, мальчик был красный от натуги, а Токэнел прислонился к стенке и высунул язык.