Впрочем, все эти объяснения, когда я их выстраивал и обдумывал каждое слово, получались довольно неуклюжими, но лучше так, чем совсем никак.
Одно успокаивало: раз Ковач сказал, что будет оберегать директора и его семью от всяких нападок, значит, защитит он как надо. Тот, кто способен превратить обычный нож из нержавейки в булатный клинок, сумеет и всех бандитов перемолотить.
— Ты мрачный? — спросил Ковач. — Или нет?
— Нет, — ответил я. — Я все думаю, как же это у тебя с ножом так получилось.
— Ты знаешь, что такое сталь? — спросил он.
Я удивился этому вопросу, настолько он был простой.
— Железо и углерод, — сказал я. — И еще разные добавки, чтобы сталь была либо прочной, либо гибкой, либо тугоплавкой, либо такой, которую почти нельзя намагнитить, либо какой-то еще, какой требуется. Практически любой элемент может поменять свойства стали и сочетание элементов — тоже.
— Железо и углерод, — повторил он. — Вот и все. — В смысле?
— В смысле, что этого достаточно, чтобы сотворить любое чудо. Главное, чтобы во всем была точность. И в пропорциях, и во времени плавки, и в том, какой идет поддув кислорода. Когда ты научишься этой точности, У тебя тоже все будет получаться. Но учиться ей ты должен сам, много раз ошибаясь и снова пробуя. Поэтому я и не хочу тебе объяснять…
— Но ведь даже если бы ты объяснил, я бы в жизни не сумел такого повторить! Просто взять нож в руки — и…
— Да, тебе нужно будет затратить на это больше труда и времени. Но это и хорошо.
— Выходит, ты жалеешь, что у тебя все получается слишком легко и просто?
Этот вопрос его несколько смутил. Он задумался, и довольно долго мы шли молча. Потом он сказал:
— Давным-давно… Да, давным-давно я запомнил одну пес ню. Не про сталь, а про зиму, и вообще…
И он запел, негромко и старательно:
— Видишь? — сказал он. — Это песня о том, чего я не могу понять, как ты не можешь понять, почему у меня так ловко все получается со сталью. Я выучил эту песню и пою ее, и я знаю, что в этой песне есть, как говорят, «тоска». Я стараюсь проникнуть в нее, в эту самую «тоску», но все равно ее не чувствую и не могу разглядеть, в каких словах она прячется.
— Неужели тебе иногда хочется испытать тоску? — удивился я. — Это неприятное чувство.
— Может быть, — ответил он. — Но я-то этого не знаю.
А я задал глупый вопрос:
— Это песня про то, что было на самом деле? В смысле, с тобой?
— Нет, — ответил Ковач. — Это просто песня, я же сказал.
— А откуда она взялась?
— Это венгерская народная песня, очень старая. А ее конец, наверно, досочинили те венгры, которые уехали в Америку.
— Почему же я ее понимаю? Ведь она не на русском, а на венгерском сочинена, так?
— Не знаю, — ответил Ковач. — У меня почему-то получается петь ее так, что она становится понятной на всех языках.
— А ты сам был в Америке? — спросил я.
— Был, — ответил он.
— Ух ты! И как там?
— Я не знаю.
— Как же ты можешь не знать?
Да, от Ковача голова иногда начинала идти кругом.
— Я там был очень давно, — объяснил он. — Я не знаю, как там сейчас. Может быть, совсем непохоже на то, что я видел когда-то.