— Возможно, это связано совсем с другим, — сказал я.
— С чем же?
— С тем, о чем ты мне недавно рассказывала. С людьми, которые хотели обанкротить комбинат, и у них это не получилось. Очень вероятно, твой отец боится их мести.
— Ты думаешь?
— Я предполагаю. О таких случаях довольно часто рассказывают в криминальных новостях. Ты и в самом деле будь поосторожней.
— Может, ты и прав… — Машка поежилась. — Ужас! И поду мать, что многие девчонки мне завидуют, что я, мол, дочка директора крупного комбината и живу очень хорошо… Знали бы они! Мне часто хочется, чтобы отец был простым сталеваром или инженером. Мы жили бы намного хуже, но зато не было бы всех этих проблем.
— Родителей не выбирают, — сказал я.
Хотя я говорил серьезно, ее это почему-то очень рассмешило.
— Ну ты даешь! Совсем как воспитатель… или даже директор школы!
— Ты рассказала о том, что касается военных лет, — перебил я ее, чтобы она дальше не стала надо мной подтрунивать. — Но ведь и до того возникал какой-то Александр Ковач, намного раньше.
— Да, сохранилась отметка, что на заводе был такой сталевар в конце двадцатых — начале тридцатых годов. Но, кроме этой отметки, ничего найти не удалось. Отец ищет.
— Если он что-нибудь найдет и ты узнаешь об этом, расскажешь мне?
— Конечно!
Машка узнала кое-что новенькое дня через три.
Было воскресенье, и она сама ко мне забежала, часов в одиннадцать утра. Через плечо у нее были перекинуты коньки. Когда Лохмач залаял, приветствуя ее, а мама меня позвала, я, выскочив на крыльцо, глазам своим не поверил.
— Ты?..
— Я! — Она улыбалась. — На каток пойдешь?
— Да, конечно, одну секунду!
Я быстро схватил коньки, оделся для катка и выскочил на улицу.
— Я не просто так тебя позвала, — сказала Машка. — У меня есть новости! Но не могу же я просто так прибежать к тебе и рассказать их, безо всякого предлога? Надо соблюдать тайну, верно?
— Конечно! — согласился я. — А что за новости?
— Отец вчера пришел очень довольный. Он говорил с начальником местного управления ФСБ и кое-что узнал. Очень интересная история с предыдущим Александром Ковачем! В годы войны он считался одним из лучших сталеваров, и действительно, — в том, что удалось вовремя выплавить особо прочную бронебойную сталь для танков, в основном его заслуга! А сразу после войны того Ковача почему-то решили арестовать как американского шпиона. И кончилось все это непонятно чем. Считается — он погиб, когда его арестовывали. Начальник управления сказал отцу, что архивное дело показать ему не имеет права, но отец вполне может обратиться с запросом о полной реабилитации — о полном посмертном оправдании, то есть несправедливо обвиненного Александра Ковача. Тогда разрешат и дело поднять. А нашему теперешнему Александру Ковачу это может пригодиться — вдруг он такой странный потому, что до сих пор обижен за своего отца или, там, деда — кем ему этот прошлый Александр Ковач приходится. Он наверняка будет очень рад, если справедливость наконец восстановят! — Машка тараторила быстро-быстро, я порой не успевал понимать некоторые слова, но основное улавливал и поэтому не просил говорить помедленней. Я и сам был захвачен. — А насчет того, совсем давнего Ковача, отец думает, что могло быть приблизительно то же самое! Он говорит, тот Ковач работал во времена первой пяти летки, а тогда на заводы хлынуло много беженцев из деревень, и среди них были раскулаченные, которые это скрывали. А еще повсюду искали вредителей. Во вредители могли записать из-за сущих пустяков, и может, тот давний Ковач из-за чего-то подобного и пострадал. Тогда понятно, почему все сведения о нем уничтожены, кроме случайного упоминания в одном из списков сталеваров, представленных к наградам. Если все так, отец это раскопает и тоже добьется реабилитации того Ковача!
— Здорово, — сказал я.
— Правда, есть одна странность, — сказала Машка.
— Какая?
— Отец сразу сказал нашему Ковачу, что будет добиваться реабилитации его предка, а Ковач совсем не обрадовался и даже заявил, что ему это не нужно и что лучше этим вообще не заниматься. Отец, по-моему, немного расстроился…
— Да, занятно, — кивнул я. — Интересно, почему Ковач не хочет, чтобы копались в истории его семьи? Впрочем…
— Что? Ты тоже что-то знаешь?
— Я случайно узнал, что во время ареста Ковача, в сорок шестом году, в мартеновском цехе произошло что-то чрезвычайное. Может, история была настолько крутая, что Ковач не хочет, чтобы и сейчас ее раскопали?