Урус сидел в шатре, откинувшись на кошмы, худощавый, с редкой полуседой бородкой. Он вперил узкие черные глаза в красное от жары пухлое лицо посла, жестом пригласил присесть напротив себя и тут же заговорил о том, что желает заключить мир с мудрым великим князем Московским.
«Поминок желает. Войною взять серебро не удалось, хочет мирно его получить» — тут же понял опытный переговорщик Пелепелицын, а сам миролюбиво улыбался и кивал, ласково заглядывая в очи ногайскому предводителю. Урус, обычно унижавший послов царя во время переговоров, сегодня тоже был мягок — боялся все же, что казаки по приказу государя вновь придут в его земли и камня на камне не оставят! Пелепелицын отвечал, что государь прекрасно помнит, как Урус и его приближенные позволяли себе бесчестить его людей, но царь готов обсудить с ним мир, ежели Урус пошлет в Москву посольство. Ногайский бий фыркал, как взбешенный конь, опускал голову, думал.
— Тогда отвезешь в Москву послов моих. Однако гляди, посол, ежели на Москве людей моих подвергнут бесчестью, я созову воинов со всех земель наших и союзных нам и я сожгу все на своем пути! — взглянул Урус хищно на Пелепелицына со вспыхнувшим взором. — Я подниму против твоего царя многие и многие народы, и он все потеряет! Так что скажи это своему царю — ежели хочет мира, пусть примет моих послов как подобает!
— Угрозами мира не добьешься! — сурово осадил его посерьезневший вмиг Пелепелицын, хотя ему на мгновение стало боязно и от страшного лика ногайского бия, и от сказанных им слов. — Отпусти со мною своих послов. Государь милостив и желает мира меж нами. А большая война — большая кровь!
Урус молча кивнул и махнул своим стражникам худощавой рукой, дабы те выпроводили московского посла. Пелепелицын понял, что на том переговоры окончены.
Уже на следующий день Пелепелицын и ногайские послы в сопровождении трехсот вооруженных всадников выехали в Москву. Желтая выгоревшая степь утопает в мареве. Крытый возок, в коем едет московский посол, тихо поскрипывает, качается из стороны в сторону. Снаружи слышатся переговоры и смех ногайских ратников, звяканье сбруй, храп и редкое ржание коней. Пелепелицын, уморенный жарой и упокоенный тем, что миссия его складывается удачно, что он жив и цел, позволил себе отдохнуть.
И даже не подозревал, что в то самое мгновение его труды, как и труды всего Посольского приказа, решившего заключить с ногайцами мир, рушились разом.
…Это была засада. Появившиеся, словно из-под земли, всадники с оголенными саблями и арканами неслись со всех сторон, откуда-то из зарослей ударили пищали. Возок встал резко, да так, что Пелспелицын ударился головой о стенку возка и, чумной ото сна, начал озираться, не понимая, что происходит. Первым, что он увидел, как голый по пояс казак с саблями в обеих руках с пронзительным свистом пронесся верхом на коне мимо двух ногайских всадников и обоих в одно мгновение развалил пополам. Другого ногайского всадника арканом стащили с седла и влачили по земле, а он, выронив саблю, ухватившись за стянувшую шею веревку обеими руками, кричал что-то беззвучно.
— Нет! Остановитесь! Это послы государевы, остановитесь! — молил отчаянно выбежавший из возка Пелепелицын, беспомощно наблюдавший, как погибал ногайский отряд. Что-то хлестнуло по лицу, и неведомая сила, больно сдавив глотку, сбросила его на землю.
Спастись из ногайского отряда не смог никто. Еще звучали редкие выстрелы, когда Пелепелицына, уже посиневшего от нехватки воздуха, освободили от аркана. Он с хрипом громко вдохнул воздух и закашлял, корчась на земле с выпученными глазами.
— Вставай, гнида! — пробубнил широкоплечий казак с повязкой, прикрывающей вытекший глаз, и грубо поставил Пелепелицына на ноги. Его подтащили к восседающему на коне рослому казаку, наблюдавшему за расправой над последними ногайскими воинами. Видимо, это и был атаман. С блестящей золотой серьгой в ухе, густо поросший черными бородой и кудрями, он взглянул на Пелепелицына, и от взгляда его у посла внутри будто что-то оборвалось. Возле него на коне сидел другой казак с волчьим взглядом и страшным изуродованным лицом — у него были вырваны ноздри.