Когда броня была надета, слуги, кланяясь, почтительно расступились, и Баторий, выходя из своего шатра, еще раз взглянул на расстеленную перед ним карту. Сколько было споров об осаде и ведении штурма, но расположение крепостных укреплений навязывало противнику свои условия ведения боевых действий — город стоит на узком мысе, где река Пскова впадает в реку Великую, кою невозможно форсировать — московиты из пушек и пищалей расстреляют атакующих в два счета. Так что оставалось одно — рыть траншеи под стены Окольного города, закладывать и взрывать порох, последовательно разрушая укрепления и истребляя защитников. Но как долго это продлится, не взбунтуются ли вновь наемники? А скоро, очень скоро придут холода…
Потому решено было обстреливать город с южной стороны, где лагерем стоял король, с юго-западной, где находился занятый поляками Мирожский монастырь, и из-за реки Великой (именно этот обстрел был самым опасным для защитников, ибо бил в тыл). И штурмовать город придется с юго-восточной стороны, единственно не защищенной реками. Баторий напоследок взглянул на карту, удостоверившись в правильности своего решения и, взявшись за рукоять болтающейся у правой ноги сабли в изузоренных ножнах, вышел из шатра, держась прямо и твердо чеканя шаг.
Едва распахнулись полы шатра, в глаза сразу же бросилась страшная своей неприступностью громада псковской стены. Оснащенные пушками высокие башни, долговязыми великанами возвышавшиеся над лагерем, еще ночью были расставлены настолько близко к стенам, чтобы можно было начать обстрел. Московиты хоть и силились сбить их ядрами, но еще не причинили им урона.
Белый конь с драгоценной сбруей и богатым седлом, удерживаемый конюхами, клонил благородную шею к земле, к черной грязи, в коей уже извалялось его белоснежное брюхо. Направляясь к нему, Баторий хмуро поглядел под ноги, на угольную слякоть — дождь все никак не мог вымыть пепелище, в которое московиты превратили окрестности Пскова на многие мили. Когда Баторий подошел с войсками, вокруг не было ничего, только тяжелая пелена дыма и грозно возвышающиеся над ней стены города. Разнося по округе смрадный запах тлена, всюду лежали раздувшиеся туши убитых лошадей и погибшие ратники с выклеванными вороньем лицами — посланный впереди войска на разведку отряд литовской конницы попал в засаду и был едва ли не целиком вырезан. Говорят, вылазкой командовал молодой воевода Андрей Хворостинин, брат Дмитрия Хворостинина, о коем уже многие прослышали в Польше…
Превозмогая боль в пояснице, Баторий лихо взобрался в седло, и конь, своенравный и гордый, как только его отпустили, тут же поднялся, захрапел, затоптался на месте, звеня сбруей, но сильная рука всадника, взявшая поводья, усмирила его. Отряд крылатых гусар и наемных немцев в черных одеяниях стояли поодаль под колыхающимися на ветру знаменами. Баторий, развернув коня, дал знак, запели сигнальные рожки и тут же замолчали, захлебнувшись в тишине. Казалось, замолк весь лагерь, растворились наполнявшие его разнообразные шумы.
Сотрясая воздух, ударила пушка, и первый же выстрел напрочь снес деревянный шатер одной из башен, разбив его в щепки…
— За два дня обстрелов польские пушки успели значительно повредить Угловую и Свиную башни. Покровская башня едва ли не уничтожена, — говорил Иван Петрович Шуйский, собрав воевод в своем тереме. — Это мне было известно еще днем. Что со стенами рядом с этими башнями?
Он говорил, и даже сейчас снаружи глухо били пушки, и глиняная утварь дрожала на столе от ударов ядер, но он и сидящие с ним воеводы были покойны, привыкшие к несмолкаемым обстрелам.
— Я только что оттуда, — отвечал молодой воевода Андрей Хворостинин, разительно похожий на старшего брата. — Во многих местах стены разбиты саженей на шестьдесят, если не более. Стена возле Покровской башни разрушена на двадцать, но они продолжают туда бить…