Он плыл красивым «кролем» футах в тридцати от берега, когда его ногу свела судорога. Мы с Льюисом, облачившись в пляжные костюмы, грызли тосты на террасе, откуда открывался чудесный вид на океан, плескавшийся в двадцати пяти футах под нами. Я услышала слабый крик Пола, увидела, как он взмахнул рукой, и тут его накрыла огромная волна. Я завопила и бросилась вниз по тропинке. Но Льюис уже успел сорвать с себя одежду и нырнуть прямо откуда стоял — с двадцатипятифутовой высоты, рискуя разбиться о скалы внизу. Через две минуты он уже возвращался вместе с Полом. Когда Пол перестал извергать из себя соленую воду, а я — неизвестно зачем шлепать его по спине, я подняла глаза и увидела, что Льюис абсолютно голый. Одному Богу известно, сколько голых мужчин я повидала на своем веку, но тут почувствовали, что краснею. Поймав мой взгляд, Льюис вскочил и побежал к дому.
— Друг мой, — чуть позже сказал Пол, согревшись живительным грогом, — друг мой, ты отважный парень. Этот прыжок… Если бы не ты, мы бы сейчас не разговаривали.
Льюис что-то пробурчал и окончательно смутился. Мысль о том, что этот юноша то укорачивает, то продлевает чьи-то жизни, немного меня позабавила. Его последнее амплуа понравилось мне куда больше предыдущего. Повинуясь порыву, я встала и поцеловала его в щеку. Быть может, мне все-таки удастся превратить его в хорошего мальчика. Немного поздновато, конечно, если вспомнить Фрэнка и Лолу, но все же надежда есть. Однако вскоре мой оптимизм угас, когда, воспользовавшись отлучкой Пола, я поздравила Льюиса с тем, что он сделал.
— Знаешь, — холодно ответил он, — лично мне совершенно наплевать, жив Пол или мертв.
— Тогда зачем ты рисковал ради него жизнью?
— Затем, что он тебе нравится, и ты бы страдала.
— Если я правильно тебя поняла, если бы Пол не был моим приятелем, ты бы и пальцем не пошевелил ради его спасения.
— Именно так, — сказал он.
Я подумала, что никогда еще не сталкивалась со столь странным представлением о любви. Оно, во всяком случае, сильно отличалось от представлений всех прочих мужчин, когда-либо меня любивших: там неизменно присутствовало некоторое собственничество.
— Но неужели у тебя нет никакого чувства к Полу… никакой привязанности после этих трех месяцев?
— Я люблю только тебя, — со свойственной ему серьезностью ответил Льюис, — и больше меня никто не интересует.
— Понятно, — сказала я. — И ты считаешь это нормальным? В твоем возрасте, да еще обладая такой… такой притягательностью для женщин, просто неестественно время от времени не… Ну, не знаю… Я…
— Ты хочешь, чтобы я забылся в объятиях Глории Нэш?
— Ее или чьих-нибудь других. Даже с точки зрения здоровья, молодому человеку лучше, на мой взгляд… чем…
Я запнулось. И что это на меня нашло? С чего вдруг я стала читать ему нотации, словно безумная мать? Он угрюмо взглянул на меня.
— Мне кажется, люди придают этому слишком уж большое значение, Дороти.
— Однако это — одна из самых больших радостей в жизни, — слабо запротестовала я, вспомнив, что сама посвятила этому три четверти своего времени.
— Но не для меня, — сказал Льюис.
И снова в его глазах мелькнуло какое-то мутное облако, выражение близорукого зверя, столь меня пугавшее. Я оборвала разговор на полуслове. Во всем остальном наш долгий уик-энд вполне удался. Мы загорели, отдохнули, и в отличном настроении вернулись в Лос-Анжелес.
Отдых был очень кстати. Через три дня Льюис заканчивал сниматься в своем вестерне, и Билл Маклей, режиссер, пригласил целую ораву на коктейль по случаю завершения фильма. Съемки проходили в фальшивой деревне, где Льюис слонялся все лето. Я приехала в шесть, немного раньше назначенного часа, и нашла Билла в фальшивом салуне посреди фальшивой Мейн-роуд. Он был в скверном настроении, страшно устал, и, как всегда, ругался. Его команда готовила финальную сцену чуть дальше по улице, и он сидел за столиком в гордом одиночестве, злобно зыркая по сторонам. Последнее время он сильно пил, и студия доверяла ему только второстепенные фильмы, отчего он пил еще больше. Взбежав по двум пыльным ступенькам, я вошла в салун, и он приветствовал меня хриплым смехом.