Констебль пошел к ним, качая головой.
— Плохо дело! — Ему пришлось кричать. — Нужно вытащить машину, пока не начался прилив.
Когда констебль подошел ближе, Джим спросил:
— А нельзя взломать машину?
— Нет смысла. Бедолагам внутри мы уже ничем не поможем. Потом нужно будет устанавливать, что произошло с машиной, а для этого она должна быть цела.
Чайки все кричали и кружили над головой, когда полицейский отстегнул свой радиопередатчик и отошел в сторону. Он был единственным полицейским в городе, да еще в мертвый сезон. Но он мог прибегнуть к помощи резервистов, отозвав их с работы, и мог вызвать дополнительные силы, если в таковых будет нужда. Чтобы вытащить этот «фольксваген», понадобится, по меньшей мере, помощь аварийной службы.
Лужа вокруг «фольксвагена» понемногу высыхала. Минут через пятнадцать Джим начал копать под дверцей, но стены ямы снова и снова осыпались вниз. Тем временем появились первые резервисты — обычные люди из магазинчиков и муниципальных контор. Те, у кого с собой были лопаты, начали подкапывать «фольксваген» со всех сторон.
Джим копал и копал, сколько хватало сил. Это спасало от холода и позволяло не смотреть в зеленоватые окна машины. Один раз он взглянул на Линду, стоявшую на песчаном откосе. Он понимал, что пропала та душевная близость, которая только еще возникала между ними. Наверное, это было к лучшему.
Копать было практически бесполезно, все равно, что в ведре с краской. За полчаса усердной работы они смогли вырыть вокруг машины лишь небольшую ложбинку. Двигатель, расположенный сзади, своей тяжестью тянул машину вниз, а вокруг, словно мед, перетекала все более жидкая по мере приближения прилива смесь грязи и песка. Они воткнули лопаты в песчаный откос и, тяжело дыша, стояли у этого частокола в ожидании аварийной машины.
Наконец прибыла темно-синяя аварийка с красно-желтыми мигалками. В кузове находилась электрическая лебедка со стропами. С машиной прибыли трое механиков. Они отвязали цепь, спустились по пандусу вниз и проехали по песку ярдов пятьдесят. Потом машина остановилась, из нее вылез механик и направился к ним.
На нем были засаленные джинсы и синий свитер в таком же состоянии. Констебль двинулся ему навстречу. Механик махнул рукой в сторону аварийной машины и сказал:
— Мы не можем подъехать ближе, песок слишком мягкий.
— У вас есть какие-нибудь доски, чтобы подстелить?
— Есть, но мало.
Констебль оглянулся на «фольксваген». Джим понимал, что полицейский не слишком торопится исследовать содержимое машины, но задержка вызывала чувство разочарования. «Фольксваген» по-прежнему слепо глядел в небо.
— В любом случае — начинайте, — сказал констебль и неожиданно положил руку Джиму на плечо. Механик пошел к аварийной машине.
— Отведите-ка свою подружку куда-нибудь в тепло, — сказал констебль сочувственно.
Линда вернулась с ними на набережную. Она не произнесла ни слова, пока они не прошли по пандусу наверх. Тут она подняла голову и столкнулась нос к носу с Терри Саксом.
На нем была теплая куртка с капюшоном. Лицо выражало полное непонимание. Больше Джим ничего не успел разглядеть — у констебля возникла какая-то идея, для ее воплощения ему срочно понадобился Джим.
— Сбегай вниз и принеси из машины резак для проволоки, — сказал констебль. — Встретимся у входа на пирс.
Джим пустился было бежать, но почувствовал себя, как машина, собранная из заржавленных деталей. Начинала болеть голова, ноющая боль между лопатками сменилась резкими приступами. Он так замерз, что больше не различал, где начинается нечувствительная зона на левой руке.
Джим достал резак для проволоки и двинулся к длинной лестнице, ведущей на пирс. Подняв голову, он увидел опоры пирса, опутанные водорослями, ржавые узкие мостки, уходившие во тьму. Опорные столбы были обмотаны кусками проволочной сетки, чтобы по ним никто не лазил. Брошенное за ненадобностью сооружение — и больше ничего; деревянный настил, ведущий к музыкальному павильону над морем. Почему же при виде этих конструкций у него снова появилось дурное предчувствие, как и тогда, в первый раз, когда он увидел все это с берега?
Вдвоем они справились с висячим замком, запиравшим ворота, хотя сил у Джима оставалось немного. Ворота пронзительно заскрипели; они ступили на дощатый настил пирса. Джим так и не понял, что они здесь будут делать.
Настил, широкий и пустой, простирался ярдов на сто или даже больше, а дальше шли первые строения павильона: мешанина восточных башенок, колонн и минаретов, которые громоздились друг над другом. Венчал это сооружение наполовину разрушенный купол Тадж-Махала, напоминающий пробитый череп.