— Хорошо. — Мишлен подняла руку, чтобы он замолчал. — Спроси его, ворочался только этот объект? Или кто-то еще, или они все?
Последовал обмен репликами, и переводчик сказал:
— Он говорит, только этот. Он ворочался, словно видел плохой сон, и он разговаривал.
— Разговаривал? Он имеет в виду настоящие слова или звуки?
— Слов не было, только звуки.
Мишлен снова посмотрела на фигуру, лежавшую на кровати. Он не реагировал на свет и вообще едва дышал. Хотя иногда это состояние ступора было настолько поверхностным, что казалось, он спит и что-то видит во сне. Возможно, так оно и было. Она не наблюдала сходных реакций у других объектов, поэтому не могла с уверенностью выдвинуть какую-то другую версию.
Сегодня, как и в первый день своего пребывания здесь, она не знала объяснения странной связи, которая их объединяла. Признаки появлялись и пропадали и не поддавались контролю. Она пробовала размещать объекты своих наблюдений в разных помещениях. Эффект сохранялся, даже если один из них не мог слышать или видеть других. Но указать конкретные причины и условия, при которых возникал этот эффект, она по-прежнему не могла. Возможно, это была побочная реакция на ЭПЛ или что-то другое, что ей еще просто не пришло в голову.
— Спроси его, действительно ли больше никто не реагировал.
— Мадемуазель должна понять, — начал До Мин, — что слепой человек не может сказать с абсолютной уверенностью…
— Он бы заметил, — сказала она. — Муха пролетит, и то он услышит.
Мишлен уже поняла, что больше ничего не добьется. Мальчик До Мина спал, свернувшись калачиком на полу. Мишлен вдруг захотелось сделать то же самое.
— Ладно, забудем, — сказала она устало, повернулась и вышла из палаты. Работать здесь было так же трудно, как на собачьей станции. У нее за спиной раздались голоса, и До Мин перевел:
— Он говорит, что, кажется, объект страдает болями в спине.
— Пусть даст ему аспирин! — резко ответила Мишлен и отправилась назад в свой москитный саван, чтобы вновь предаваться мечтам о доме.
Бруно не любил, когда собаки затихали, ему нравилось слушать, как они скулят от боли.
Они скулили уже несколько часов, кидались с лаем на сетку, выли и носились по клетке. Бруно проходил через все помещения, оставляя двери открытыми. Так он мог слышать, как мучаются его подопечные, в какой бы части станции он ни находился. В тот день, когда его оставили одного сторожить станцию, Бруно обещал устроить им веселенькую жизнь. Веселье у них уже началось. Чем вызван нынешний приступ ярости, он не понял, но наслаждался им, как мог.
Сейчас все стихло, и Бруно задавался вопросом, стоит ли спуститься вниз и подогреть их еще немного. Он получил бы больше удовольствия, если бы они сражались еще яростнее. Но их свалки по большей части сводились к короткой борьбе за лидерство и заканчивались слишком быстро. Он пробовал морить их голодом. Но и тогда они только подползали на брюхе к смотровому окошку и глядели на него сквозь проволоку. Похоже, теперь у них был общий враг и они забыли прошлое соперничество.
В любом случае они не могли ненавидеть его больше, чем он ненавидел их. Ту Сибирячку в особенности.
Все на станции полетело к черту после той истории с учителем. Виноват был учитель, нечего было совать свой нос туда, куда его не звали. В результате Бруно понизили в должности, назначив его сторожем на неопределенный и, похоже, долгий срок. Бруно было сказано, что ему лучше заткнуться и сказать спасибо, а не то он никогда больше не будет служить в компании «Ризингер-Жено» или другой солидной фирме.
Сначала он думал, что его собираются уволить, но потом понял, что они используют совсем другие методы. До тех пор, пока ему платили зарплату, он был у них на поводке. До тех пор, пока перед ним маячила возможность восстановления в прежней должности после некоторого наказания, он будет делать все, что ему прикажут. Ему приказали убирать, выносить за собаками и провести инвентаризацию оборудования. И все это только за один короткий удар дубинкой.
Бруно открыл еще одну банку пива и опустился на стул в комнате отдыха. От пива у него болела голова, но он просто не знал, как по-другому убить время. Его служебная деятельность полетела к чертям в тот день, когда он понял, что его бросили одного и никто не собирается надзирать за ним или проверять, как он несет свою службу. Теперь он кормил собак раз в неделю. Он отпирал окошко и просовывал в него большие куски замороженной тухлятины. А дальше пусть сами вылизывают их, пока они не растают, и стараются, чтобы требухи хватило надолго. Убирал он только тогда, когда вонь поднималась наверх и проникала в жилые помещения станции. Тогда он со стены снимал шланг и поливал все подряд, включая собак. Это сильно облегчало жизнь.