Допивать пиво не хотелось. Он и так уже опух, все тело болело. Даром пропадал целый кусок жизни, и он ничего с этим не мог поделать. Он, конечно, мог бросить все и уйти, если бы удовлетворился тем, что остаток жизни будет продавать презервативы в каком-нибудь захудалом городишке. Между тем жизнь продолжалась, и новые молодые люди тоже хотели найти свое место под солнцем. Бруно включил радио, чтобы узнать, какое сегодня число. Во время курортного сезона он поднимался на поезде на лыжный курорт, но только даром терял время. Он не умел кататься на лыжах, у него не было денег, чтобы кутнуть в дорогих барах, а его внешность и манеры не позволяли ему являться незваным на какую-нибудь вечеринку.
Бруно опустил наполовину опустошенную банку на стол, крышка которого была испещрена липкими кругами, оставленными предыдущими банками. Он поднялся и пошел, рыгая на ходу. Если нет других развлечений, можно пойти позлить животных.
По пути он зашел в операционную. Там он оставил на перезарядку свою электрическую дубинку, она уже должна быть готова. Он слегка стукнул по стальному операционному столу тем концом дубинки, который был под напряжением. Раздался громкий треск, и в воздухе неприятно запахло нашатырем. На стальной поверхности появилось темное пятно. Дубинка была готова к употреблению.
Он знал: они слышат, как он идет к ним. Все двери отсюда до загонов внизу были распахнуты. Собаки сейчас считают его шаги и цепенеют от страха, ожидая его появления. Бруно не спешил. Ожидание было составной частью забавы.
В коридоре у загонов было тихо. Даже воняло не слишком сильно. Бруно сразу прошел к загону Сибирячки.
Она была на месте и наблюдала за ним. Ее глаза казались кусочками льда, застывшими в прутьях решетки. Остальные собаки тоже глядели на него, но Бруно видел одну только Сибирячку. Она нагнула голову, жесткая щетина на ее загривке стояла дыбом.
— Ты меня не любишь? — прошептал он. — Ты очень хочешь мне это продемонстрировать?
Он поднял руку и нарочно просунул пальцы сквозь прутья. Он уже однажды проделывал такое, сработало просто замечательно. Сейчас Сибирячка кинется на решетку, а Бруно быстро уберет руку и сунет вместо нее дубинку. Остановиться собака уже не сможет, и в какое место бы она ни угодила, вся решетка окажется под напряжением.
Но Сибирячка не двигалась. Бруно просунул руку подальше, чтобы раздразнить ее сильнее. Сибирячка напряглась еще больше, но осталась на месте. Нервная система тут была ни при чем. Хотя уколы ЭПЛ делали и другим собакам до нее, она была первой, кто после этого выжил, и она была крепче, чем казалась на вид. Бруно так пристально смотрел на Сибирячку, что не заметил, как к нему подкрался Гренландец, а потом было уже поздно. Большая эскимосская собака пробралась под смотровым окном, прижавшись к стене, так что Бруно не мог ее видеть. Вдруг до него дошло, что приближается какое-то темное пятно, которое сопит, как проезжающий мимо экспресс, и чьи-то зубы по другую сторону решетки вот-вот сомкнутся на его пальцах. Он отдернул руку, неловко повернулся и ткнул дубинкой прямо в собственное запястье.
Ему показалось, что рука сейчас переломится пополам. Рухнув на цементный пол, Бруно катался по нему, потеряв всякий контроль над собой, а электрическая дубинка лежала всего в нескольких ярдах от него, и тот конец, что был под напряжением, был повернут как раз в его сторону. Конвульсии кончились, но боль не утихала.
Прижимая к себе повисшую, как плеть, руку, Бруно встал на колени. Его запястье было обожжено, сильно обожжено. Лицо залито слезами, дыхание с трудом вырывалось из груди.
Когда он поднял глаза, то увидел, что Сибирячка стоит у решетки и наблюдает за ним.
Бруно хотел было заговорить, но у него ничего не вышло. Бруно было очень больно. Полуослепший и униженный, он побрел к двери. Он думал только о таблетках от боли и мази от ожогов. Придет день, когда он выместит на них свою боль, но это будет потом.
У Бруно сколько угодно свободного времени.
Глава 22
Джим лежал на спине, под головой оказалась подушка, пахнувшая лавандой. Он попробовал шевельнуться и почувствовал, что грудь и плечи спеленуты, как у мумии. Он лежал и размышлял, кто же его раздел.
Крыша наклонно уходила вверх, значит, он был в мансарде, задернутые занавески означали ночь. Его вещи были аккуратно развешаны на плечиках на дверце массивного дубового гардероба. Кроме шкафа никакой другой мебели в комнате не было, только раковина и стул. Кажется, дом был старый, потолок поддерживали балки, стены были заново оштукатурены. Джим не имел понятия, где он находится, кто его привез сюда и зачем. Он даже не знал, который час, потому что часы у него забрали.