После показательной казни нашлись и овёс, и лошади, и еда, и место для постоя. В ставку, между тем, прибыл генерал Даун. Несколько дней продолжались жаркие споры, но генерал настоял на общей мобилизации всех ресурсов, что были доступны на фронте. Особенный упор сделал он на вылазках пандуров и кроатов и на том, что в армии Фридриха было самым слабым – на артиллерии. Стараясь сохранить маневренность армии, Фридрих сделал упор на лёгкие пушки, что можно было возить по полю боя. Но зато дальнобойность таких орудий была невелика. Новоприбывший генерал настоял на использовании именно тяжёлой артиллерии, и притом в форме массированной атаки.
***
Битва началась рано. Над полем стоял утренний туман, и видимость была минимальной. Ночью на разведку ходили пандуры, и теперь артиллеристы наводились по целям в тумане, пользуясь сведениями, добытыми в ночной вылазке. Для армии Фридриха готовился большой сюрприз.
Наконец началась канонада. Поднимающийся потихоньку туман обнажил картину будущего поля брани. Пруссы скопились в свой обычный порядок, но за спинами у них дымились несколько шатров, да и очевидно пехота чувствовала себя весьма неуютно под непрекращающимся огнём. Самое же плохое для пруссов было то, что их артиллерия на такое расстояние не доставала, так что ответная картечь до нас просто не долетала. Изящная игра на нервах.
Грохот канонады, свист разрывающихся ядер, смрад дыма, клубящегося над полем вместо тумана дополняли картину начинающегося боя. Представил себя на месте этих несчастных прусских солдат – и не позавидовал. Подневольные злые цепные псы, теперь выставленные на убой.
Только когда ряды прусской пехоты начали ощутимо редеть, наши пехотинцы под бой барабанов и звуки турецкой банды двинулись вперёд. Восточные ритмы и повизгивания «Алла!Алла!» со стороны пандуров ощутимо нервировали, хотя и давали некоторое чувство защищённости. Можно было только представить, что в это время чувствовал неприятель, ведь пандуры в их ярких аля турецких одеяниях славились отвагой и нестандартными решениями военных проблем, а также жестокостью, граничащей с безумием.
Завязалась ружейная перестрелка, затем и контактный бой, и тогда вперёд полетели мы. Я мчался с шашкою наголо, собираясь врубиться в строй вражеской кавалерии на скаку, как вдруг ощутил, что на полной скорости лечу вниз. Моего верного Вихря скосила вражеская пуля. Как мне удалось скатиться с коня за секунду до падения, я не понял. Но уже в следующее мгновение стоял я на ногах, готовый драться хоть зубами.
Перед собою увидел я как пуля скосила знаменосца, и рванул знамя с земли вверх. Вот я бегу вперёд со знаменем. Вот что-то звенит в воздухе и жалит меня в плечо. Сильная боль мешает дышать, двигаться, думать, но я ещё упорно толкаюсь вперёд, перехватывая знамя левой рукой... Наша атака движется вперёд. В какой-то момент кто-то принимает от меня знамя и несёт его вперёд, а я наконец останавливаюсь.
Кровавый танец битвы сильно отодвинулся от меня. Мы побеждали. Только рука моя свисала бесполезной плетью. Отвоевался. Я поплёлся к шатрам, чуть не теряя сознание от боли. Наконец деньщик мой подхватил меня, довёл потихоньку до шатра полкового лекаря. Меня положили на соломенный тюфяк, и я провалился в тёмное забытьё.
Победа. Горько-сладкое слово. Фридрих в спешке отвёл свои войска из Чехии и Моравии. Его войско было практически разбито. Вернее, расстреляно из пушек. Но и мы многих недосчитались. И в этом сражении, и в предыдущем отступлении. И ещё. Моя пиррова победа. Я больше был не пригоден к военной службе. Сколько лекарь не старался, хорошо заживавшая рука подвижность не восстанавливала. Так что меня отправили домой. С наградой – клинок и звание за храбрость, и приличное денежное вознаграждение. Но мне пришлось выходить в отставку, ибо какой теперь из меня вояка?
Так я и отправился домой, лечиться. Остальные победы прошли стороной, и я всю дорогу вспоминал мою вдовушку из Пржедомышля. Она так и осталась на оккупированной территории. Как-то она теперь? Нашла себе прусса? Или грустит обо мне?
В дороге моя рана неожиданно воспалилась, так что пришлось нам остановиться возле села, кажется Черновы. Там я лежал в бреду и беспамятстве несколько недель в доме одного зажиточного крестьянина, Владека. В основном меня выхаживала его жена Ярушка и дочка Иржина. Ярушка - тридцателетняя чешская красавица, точно с картинки. Беленькая, с дивными мелкими завитками на концах волос, с веснушками на остреньком курносом носу, с небольшими, но выразительными голубыми глазами. Вся такая стройная, ладная, как яблочко, она порхала вокруг меня и по дому маленькой домашней птичкой. Дочка её казалась совсем ещё нескладным подростком, но матери своей исправно помогала: рвала корпию, варила настойки, выносила посуду. Дружный их уход, сытная простая крестьянская еда и моя молодость быстро воротили мне здоровье. Но рука и дальше не слушалась меня вовсе.