- Простите, граф. Я вижу, Вас что-то мучит? – она произнесла неуверенно. Я мог промолчать, и разговор заглох бы не успев начаться. Но что делать в дороге? Лучшее развлечение – это разговор.
- Нет, что Вы, графиня. Просто голова разболелась от духоты. Да и дурные вести настроения не прибавили.
- Дурные вести? Это Вы про революцию? – она смотрела на меня с интересом. – Я, думаю, не поняла, что все так всполошились?
- Вижу я, Вы далеки от политики. Но даже просто свержение монарха обычно приносит с собою беды – казни, войны, бедность и болезни. Что же тогда принесёт толпа грязных оборванцев, бросившая вызов не только помазанику Божию, но и всему мироустройству нашему?
- Неужто Вы думаете, что всё так плохо?
- Для нас пока нет, но неизвестно, сколько продлится это безумие. И будет ли Император вмешиваться на стороне законного государя Франции.
Каталина опять надолго замолчала, обдумывая то, что от меня услышала. И, видно, ей это очень не понравилось.
К концу третьего дня добрались мы до поместья её родителей. Графиню встретил отец, обнял её и проводил в дом. Старый Арпад Кардоши не переменился. Меня позвали в дом, и я был рад отдохнуть с дороги.
Приняли меня по семейному радушно, с хозяином мы разговаривали о хозяйстве и о политике до поздней ночи. Увы, Арпад Кардоши был старой закалки, потому основное его мнение я никак не разделял. Он считал, что надо следовать заветам отцов, что основа хозяйствования есть традиционное земледелие и скотоводство, а крестьянина надо держать впроголодь. Новые веяния он отметал как ненужную шелуху. Что касается политических взглядов - и тут он был традиционен. Вести о революции во Франции привезли ему мы. Но он отмахнулся только – всё это, мол, ерунда. Побесятся да пройдёт. Меня же преследовало ощущение надвигающейся катастрофы. Неизбежной и неумолимой.
- Что Вы, граф, столь пессимистически настроены? Вон, в Англии была революция, в Америке – нас это не коснулось! Если эти негодяи к нам полезут – мы их парой выстрелов уложим. У них ни армии, ни флота. Офицеры не присягнут толпе, а король низвергнут. Да и вообще, если Император немного поможет королю Франции, всё быстро закончится.
Ночью я спал беспокойно, мне снилась давняя война, кровь и стоны. Я опять поднимал знамя, бежал, чувствовал страшную боль в быстро немеющей руке... Проснулся я с тем, что отлежал свою правую руку. Вероятно дело было в том.
Распрощавшись с семейством Кардоши, я поехал в Вену. Каталина просила позволения писать Эржбете письма. Я, конечно же, разрешил.
Должен заметить, что пока мы хоронили брата и ждали наследство, в мире наступило время перемен. То самое, которого велят опасаться мудрые китайцы. Старый уклад жизни, что веками казался незыблемым, вдруг в одночасье стал восприниматься как нечто косное, мешающее. Нельзя сказать, что люди стали жить хуже. Но раньше человеку живому, любознательному и деловитому было сложно пробиваться в среде, где всё регулировалось сословными правилами и было освящено традицией.
Однако большинство людей не воспринимало это как удушающие оковы. Как раз когда появились новые, удобные технологии, новые продукты, разнообразящие стол, новые материалы, улучшающие производство и быт – устоявшееся косное общество перестало устраивать активных людей. Пока их было мало – они старались приспособиться. Но, видно, критическая масса была преодолена.
Потеря Францией колоний в Северной Америке стала сначала катализатором освобождения заморских владений от власти Британской короны. Однако обратным концом эти события ударили и по Франции. Потеря доходов от североамериканских колоний, внутренние экономические проблемы наложились на брожение умов, вызванное американской революцией и духом Просвещения, что уже более столетия сильнее всего был распространён как раз во Франции. Философия, литература, поэзия грезили свободой и равенством сословий.
Этот котёл кипел, а выхода кипению не находил. Закончилось всё взрывом июля 1789 года от Рождества Христова. Бастилия была взята и разграблена, а король сведён до уровня простого гражданина. И это всё нам предстояло понять, принять и научиться с этим жить.
Я прибыл в Вену и остановился в нашем городском особняке. Неизвестность пугала, а одиночество не приносило никакой радости. Поэтому я с головою окунулся в светскую жизнь, перемещаясь от приёма к ужину, с ужина на приём. Днём я решал дела государственные, графства и свои, участвовал в дебатах и заседаниях, вечерами вращался в обществе.
Занятость ног, рук и головы не давала погрузиться в меланхолию. От Джороевича вестей не было. А из дома, к счастью, приходили мирные и добрые письма, что очень помагало. Там всё текло своим чередом, дети росли, имение цвело. Очень скучал я по своей Эржи. Но вернуться домой пока не мог.