Беглые французские дворяне добились аудиенции Императора и нижайше просили помощи в борьбе с восставшей чернью и поддержки французскому королю. Общество разделилось во мнениях. Одни были настроены решительно и требовали вмешаться в ход событий. Другие, увлечённые идеями вольтерьянства, требовали нейтралитета по отношению к соседней стране, а то и вовсе поддерживали происходящее.
Я, слышав о зверствах черни в Париже, склонялся к мнению роялистов. Впрочем, Леопольд II и сам решительно встал на сторону французского монарха и вместе с прусским королём в Пильнице подписал декларацию в поддержку Людовика XVI с обещанием всяческой помощи. В Вене и Будапеште этот документ вызвал живое одобрение и всплеск воинственных настроений. А вот новости из Франции не обрадовали. Там декларацию восприняли как оскорбление национальных интересов и прямое вмешательство в дела революции.
Людовика обвинили... в измене интересам нации. Как будто бедный король хоть что-то сделал. Хотя роль его во всём была весьма пассивной, он старался своими действиями не раздражить сверх меры остервенелую толпу, а потому соглашался практически на всё. Учредительное собрание, Законодательное собрание, отречение от титула... Однако похоже революция требовала новой жертвенной крови – крови венценосных особ.
Мучило меня, где мог оказаться племянник. Я нанял нескольких человек, чтобы они разузнали для меня хоть что-то о сыне Антуна. Тщетно. Дальше сведения, что юноша по имени Йосип Сабо выехал в качестве писаря посольства во Францию, мне продвинуться не удалось. Посольство было закрыто, посол бежал в неизвестном направлении, опасаясь за свою жизнь. Где оказались остальные служащие, было совершенно неизвестно. Более того, Париж оставался закрытым городом. В него сложно было попасть, а ещё сложнее было выехать. В самом городе часто случались кровавые драмы. А всё австрийское принималось в штыки.
Время шло, обыденные дела накладывались на новости о делах французских. В апреле Франция объявила войну Империи. Наши военные круги воодушевились возможностью показать себя, а заодно проучить заносчивых крестьян, что посмели восстать на своих господ. Так это воспринималось. И действительно, наша армия с большими успехами продвигалась, а толпы французской черни отступали. Веной владела эйфория. Правда, остальная страна восторгов не разделяла, а скорее находилась в апатии.
Однако всё резко переменилось с сообщением о казни Людовика и Марии-Антуанетты. Воодушевление воинственного крыла стало спадать, так как цель борьбы теперь была неясна. Если раньше это была помощь законному монарху, то теперь это могла быть только разовая акция возмездия, которая не решала проблемы – кто и как будет править в соседней стране, с кем договариваться, кто будет определять порядки? Признать убийц своего государя законным правительством с точки зрения нравственности было невозможно, но и другого решения никто не видел.
Разброд этот стал сказываться на моральном состоянии нашей армии. Между тем, французы потихоньку учились воевать. Гонимые и теснимые на всех фронтах вначале, они стали вдруг огрызаться. Вызвано это было в первую очередь невероятным духовным подъёмом, почти фанатичной преданностью идеям революции ведущей части армии. Но немалую роль тут играло и то, что нищие и голодные жители маленьких городков и окраин Парижа, разорённые крестьяне, которые едва находили себе пропитание, в армии оказывались в значительно лучшем положении. И плюс получали перспективы продвижения вперёд, каких раньше у них никогда не было. Молодые амбициозные люди с радостью готовы были играть в этот рулет, ставя на кон жизни свои – ради призрачных надежд, которых прежде они не имели. И, конечно же, страшный террор, это неизбежное порождение всякого переворота, тоже оказывал своё стимулирующее действие на французские войска. Не сразу, далеко не сразу стали они побеждать. Но даже и малый отпор уже был для них серьёзным шагом вперёд.
Зато всякая война всегда вызывала с собою и другие бедствия – оскудение казны, беженцы, наборы рекрутов, а как следствие - неурожаи и болезни. Так что со вступлением в войну на всех нас неизбежно надвинулись проблемы, которых в мирное время нам не приходилось опасаться.
Постоянно я был в разъездах. Семью я видел всё реже и реже. Приходилось решать великое множество вопросов. Тут были и набор молодых людей в армию, и поставки продовольствия, и покупка лошадей для войск. По старой памяти меня призвали к организации печати карт для офицеров. Но при этом ещё приходилось управляться с неурожаем в своих имениях. Стекольный заводик, что открылся моими стараниями в Ивановом Куту, разрастался – и необходимо было ему помочь. На воды стали съезжаться раненые офицеры, так что я отдал для этих нужд флигель в Петреце, построил гостиный корпус и обширное здание купален в парке у дороги, а в Липнице также велел построить купальню и корпус для лечения нервных болезней.