- Вы! Я знала, что Вы приносите только несчастья! Это Вы убили мою сестру! Ненавижу Вас!
- Простите, баронесса. Я понимаю Ваше горе – Вы потеряли сестру. Я же в её лице потерял жену и лучшего друга. Горе моё тем сильнее, что я, так же как и Вы, не был в самый критический момент рядом, и даже не знал что происходит. С нею потерял я почти всех своих детей. И обвинения Ваши мне непонятны. Простите. Мы уезжаем сейчас же. И более не потревожим Вас.
Несправедливость Маргареты была для меня необъяснима. Неужели она до сих пор копила в себе обиду на тогдашнюю мою детскую шалость, чтобы сейчас бросать в меня такими упрёками? Обвинениями в смерти моей любимой жены? Я не мог поверить, что женщина, мать – может быть столь необосновано жестока!
Пулей вылетел я из той комнаты и велел слугам собирать вещи. Барон поспешил за мною, уговаривая меня не обращать внимание, что жена его сошла с ума от горя. Но для меня всё уже было неважно. Никто не будет обвинять меня в том, в чём ночами я обвиняю себя сам, но сам не нахожу своей вины.
Мы выехали немедленно. И глубоко ночью, вконец измученные, добрались мы до венского нашего особняка.Дом стоял тёмный, холодный и неприветливый. Изидор уснул в карете, и я внёс его в дом на руках. Маленькое моё счастье, я обязан сохранить тебя. Ты один остался продолжить род, взять на себя ответстсвенность за наши земли, за людей на них. Ты должен вырасти хорошим хозяином.
Аннет тоже зевала, но ещё держалась на ногах, подбодряя и пожилую тётушку. Слуги метались со свечами, носили вещи и раскладывали их по местам. Блики света мерцали на позолоте, тени мебели казались чудовищами в неясном свете. Разместив графиню и детей, я отправился в кабинет работать. Сон не шёл ко мне. Горечь, сильная горечь теснила мою грудь.
Из весёлой дружной и счастливой семьи мы в одночасье превратились в печальную коллекцию одиночеств. Каждый переживал горе по-своему. Я замкнулся и стал груб и нелюдим. Анна скрылась за книгами. Я нанял ей учителей и гувернантку, так что дни моей дочки проходили в уединении, учёбе, чтении и музыке. Особенно потому, что при частых переездах совершенно невозможно было завести постоянных друзей.
А малыш Изидор стал маленьким дикарём. Во всех сложных ситуациях он не просто замыкался и уходил в себя. Он стал агрессивен. Кидался царапаться, кусаться, как маленький волчонок. Слуги разбегались от него. Меня это, конечно, не радовало. Тётушка Матильда стала говорить, что нам в хозяйстве не хватает женской руки, что Анне и Изи нужна мать.
Эти разговоры только раздражали меня. Как можно заменить мать? Правда, время шло, и мысль о мачехе для детей перестала быть для меня столь неприемлемой. Конечно, Эржбету никто заменить не мог бы. Но смягчить удар судьбы, может быть...
На вечерах и приёмах я стал обращать внимание на свободных дам. Юных девиц я вообще не рассматривал в роли «новой мамы» для детей. У них нет опыта, и в голове одна шелуха. Вспомнить хотя бы Каталину. Сколько ошибок она натворила! А когда поняла – было уже поздно. У меня же не было права на ошибку. Если бы речь шла о моём удовольствии...
Вот и нынче, на вечере у барона Заубера, если бы, я бы выбрал может ту миниатюрную блондинку с тонкой талией и вполне аппетитной фигурой. Быть может. Или нет, скорее ту пепельную блондинку в голубом. А она ничего. Носик вздёрнутый... Очень мила. Но вздорная девчонка, наверняка. Вон, как глазки строит офицерам. Да, граф Иван, дай Вам только волю...
Я поймал себя на совсем скоромных мыслях отнюдь не на тему опытных дам, а на тему юных прелестниц. Увы, природа человеческая! Неужели я повторю ошибки брата и тоже пойду на поводу плотских желаний? Нет, я должен быть разумен.
Впрочем, недолго предавался я грешным размышлениям. Определив для себя, что ни одной подходящей дамы в зале нет, я поторопился в малую гостиную к мужскому обществу, трубкам, картам и вину.
В небольшом помещении скопилось много примечательных личностей. Звук бросаемых костей, шелест карт и разговоры в пол голоса, неяркий свет свечей и красный шёлковый штоф вокруг – такова была атмосфера этой комнаты. Аромат дорогого табака и крепкого алкоголя дополнял картину. Похоже, тут был хороший коньяк. Желание опрокинуть стаканчик стало преследовать меня.
Однако во всём теперь я должен был соблюдать умеренность. Дома ждали дети, а значит я не смел напиться, ни проиграться в карты. Страшное напряжение, которое не смел я показать в обществе, выливалось грубостью и нетерпением дома или в частном общении.