- Барин, пора Вам. Спокойной ночи. – она проговорила и отвернулась, скрывая лицо.
- Да, мне пора. Что ж, и тебе приятных снов... – в задумчивости я взял её руку и так и держал, слегка поглаживая пальцы.
- Что Вы, барин? – Анджа встрепенулась.
- Нравишься ты мне. Такая. Уютная, чистая, нежная. Ты хорошая мать, Анджа. И красивая женщина.
- Ой, барин! Пустите руку !– она громко шептала.- Негоже это!
- Да почему же? Или я тебе противен?
- Нет, барин... – и она потупилась. О, эта сладкая поза, эти спущенные глаза, как много моему сердцу доставили они радости!
- Так что ж ты стыдишься? Смотреть да руку держать не грех, – я усмехнулся в усы.
- Грех то что за тем следует!
Я заправил ей выбившуюся смоляную прядку за раскрасневшееся ухо. Женщина вздрогнула, однако руку мою от лица не убрала и точно замерла.
- Не обижу я тебя, не бойся.
- Не обидишь, барин, только сердце разобьёшь зря...
- Сразу тебе скажу – жениться на тебе не женюсь, граф не может жениться на крестьянке. Но можешь жить со мной в любви. Слова никто сказать не посмеет. А что грех и что не грех, слышала ты от священника. И сама знаешь. Мы люди взрослые. Любить и почитать тебя буду. Дети тебя любят, слуги слушать будут. Балы, я думаю, тебя занимать не должны, а в остальном только бумаги и будет не хватать. Подумай. Неволить тебя не буду. Решение за тобою. И – я благодарен тебе за помощь. Если бы ни ты, ещё бы сидел пьяный и упивался жалостью к себе. Спокойной ночи.
Я ушёл к себе. И до самого утра глаз не сомкнул, размышлял о превратностях судьбы.
Следующих несколько дней выдались не по осеннему тёплые и сухие, так что я спешно уехал разбирать накопившиеся вопросы. Целыми днями в седле да с управляющими, врачами, пандурами, нотариусом, судьёй. Где-то и к соседям пришлось завернуть. В общем, не то что предаваться унынию или другим чувствам, воспоминаниям, но просто элементарно остановиться, поесть, дохнуть полной грудью сладкого осеннего воздуха было некогда. Только когда погода начала изрядно портиться, я повернул своего Бесного домой.
Через Касторум проезжали мы уже под дождём, и все мысли мои были только о размытой дороге по горе да о тёплом камине. Уж вечерело потихоньку, а мне езды предстояло ещё часа два, когда на землю стали падать первые мокрые снежинки. Как назло, вокруг до самого именья моего был только лес, лес, лес и дальше – широкий открытый косогор. Что ж, с Богом, подумал я и припустил пегого моего крупной рысью. Коню не очень нравилось, но у меня выхода не было. Не хватаоло ещё столкнуться в сумерках с волками.
Наши слабо населённые места на самом деле кишмя кишили всяким зверьём. Особенно со времён турок, которые исправно изгоняли да вырезали местных христиан обоих толков. Так они преуспели в этом деле, что на всей территории между Карловцем и Бродом едва осталось десяток городков. Некогда цветущее Поречье, к примеру, затерялось в лесу. А то, что Антун и я откопали вдоль речки нашей, указывало, что до Тёмных веков тут вообще был заметный римский город-лагерь. Но если бы мы не строили тут купальни, никто бы так и не узнал о значительном прошлом этого обезлюделого места.
Теперь же я был только с конём в лесу. И потому бедного моего Бесного нещадно подталкивал шпорами и ругался как возница. И надо было этому сырому снегу начать падать именно сейчас! Чем ближе к дому, тем всё хуже был путь, разболтанный колёсами телег да растоптанный опанками. Глинистая земля разлеталась клейкой грязью из-под копыт. Но, правда, ветви деревьев неплохо защищали от падающего сверху снега.
Самое неприятное началось, когда мы выехали на косогор. Мокрый и холодный ветер бросал в лицо мокрые колючие льдинки, которые забивали глаза, жгли кожу щёк и липли на одежду. Скоро весь я был облеплен тонкой корочкой льда. Такая же гадкая корочка постепенно образовывалась под копытами коня. Наконец мне пришлось спешиться и вести моего конягу в поводу. При этом скользили и его копыта, и мои тонкие сапоги. Воистину это был мучительный путь домой!
До крыльца дома добрался я уже в почти полной темноте, скорее наощупь. Последние метры я держался на силе воли да подспудно на воспоминании о черноволосой моей крестьянке. Увидеть её! Что ещё и желать... Устал я смертельно. И продрог до середины костей. Поэтому непомерно был я счастлив, что снова дома, в тепле. Дворецкий зажёг свечу и проводил меня в мою комнату. Я приказал ему принести горячей воды и коньяку, да камин растопить здесь пожарче. Блаженством было забраться в ванну, которую расторопные слуги налили двадцатью вёдрами воды, в основном горячей. Я отпустил слуг, расслабился в тепле, и почти уснул, когда в дверном проёме возникла знакомая высокая фигура.