Страшная усталость навалилась как тяжкий камень. Я безвольно рысил на коне в Дёлявар. День померк, точно все краски смыли грязной тряпкой. Только в голове точно стучало множество молоточков. Я всё тёр рукой лоб, пытаясь облегчить страдание. Вдруг мне стало казаться, что всё вокруг заполонил запах дыма. И что окружающий пейзаж подёрнулся синеватой дымкой.
В растрясённых чувствах добрался я до Дёлявара и засел в корчму с кружкой старого чешского пива, которое тут варили переселенцы по старым своим домашним рецептам. Тёмное, забористое пиво с горьковатым вкусом утоляло мою жажду. Одна кружка, другая... Я не заметил, как захмелел. Но ощущение катастрофы, непоправимого, не покидало меня. Боже, за что?
Я так и не вернулся домой, но и не отправился во дворец, а заночевал прямо тут, в корчме, в узкой тёмной комнатушке с чёрными от плесени углами и сырыми простынями. Долго не мог уснуть, ворочался, вставал, пил воду и снова ложился. Гнал думы от себя прочь, но не мог отогнать. Что теперь с нами будет?
Утром за завтраком корчма была поделена на несколько кружков людей. В одном собрались пандуры мои. Вид у них был бравый и бесшабашный. По веселью в их круге невозможно было представить, что накануне они разгоняли бунтовщиков.
В другой группе были местные ремесленники, и по возгласам было понятно, что они с утра уже были слегка под мухою, но обсуждали произошедшее в положительном ключе. Что-то было там об изменниках, и что даже барин слишком мягкотелый, дескать...
В дальнем углу несколько человек шептались, вертя какую-то бумажку в руках.
Один из них, долговязый, в белой рубахе да сермяжном кафтане, поднялся и двинулся ко мне.
- Барин, ты пошто людей обидел? – и так это грозно звучало из уст этого высокого мужичины. – Не по правде поступаешь! Смотри, покарает тебя Всевышний!
- А ты, милейший, уж не пророк ли? – я осклабился навстречу ему.- Никак с самим Господом говоришь? Просвети меня, что он тебе нашептал?
Мужик вдруг попятился и слился с тенями на стене. Какой-то тёмный кураж вёл меня нынче, не иначе похмелье так действовало. Однако группа в углу, хотя и вся сжалась и уменьшилась на глазах, зудела что-то про свободу и равенство. Бумажка вертелась в их руках то так, то сяк. Я подошёл к пандурам и, показав глазами на этих доморощенных заговорщиков, велел проверить и их самих, и бумажки их. С тем удалился я из корчмы. Глоток свежего воздуха отрезвил меня немного. Вот уж полтора дня я без детей и без Анджи. Сердце зовёт к ним. Мне подвели моего Вранца, я рывком взлетел в седло и пустил коня в галоп. В Липницу!
Глава 31. Липница.
Чем ближе был я к дому, тем нетерпеливее билось сердце. Разлука, даже небольшая, обостряет чувства. Но мысли были далеко. Революция развивалась по своим законам, нам неведомым. Вместо того, чтобы захлебнуться в самом начале, она всё длилась и длилась. С нею вместе длилась и глупая, бесполезная война. Эта ситуация выматывала силы как самой Франции, так и всех соседей. Причём, революционный энтузиазм и светлые идеи помогали французам держаться и не отступать. А вот окружающие страны испытывали изнутри падение экономики – ведь война отбирает ресурсы, но не даёт ничего взамен. А снаружи действовало давление новых идей. Если революционные события в Англии подействовали в первую очередь на Америку, то французские события отражались первым делом на Европе.
Наконец тирания террора была прекращена, избраны консулы. Теперь казалось, что Франция постепенно возвращается к нормальной жизни. Однако многолетнее участие в терроре и войнах не могло пройти бесследно. Накопившееся напряжение можно было выбросить или наружу, в виде завоевательной войны, или загнать внутрь, со страхом ожидая новых кровожадных монстров.
Империя привыкла к войнам. Вот уже несколько столетий с переменным успехом она боролась с турками на юге, с германскими княжествами на севере и периодически сталкивалась с французами на западе. Период процветания и относительное затишье при Марии Терезии уже давно окончился. Видимо, армии тишина впрок не шла.
Знаменитое сражение за бочку шнапса при Карансебеше, в которой австрийская армия бесславно потеряла убитыми десять тысяч человек под крики «Турки! Турки!» заметно отрезвило офицеров. Но не настолько, чтобы усиленно взяться за дисциплину разношёрстного войски или перестать строить тактику сражений по старым, изжившим себя схемам.
Зато молодой генералитет французов, выросший на полях сражений и привыкший находить нестандартные решения в сложных условиях, пришёл к власти в стране. И это означало только одно – будущую решительную и беспощадную войну. Войну нового со старым. В которой старому суждено было проиграть.