В этот момент дверь отворилась, и я невольно обернулся на скрип плохо смазаных петель.
В столовую вошла Анджа. Как же хороша была она сейчас в строгом платьи экономки, с высокой причёской. Смуглая ей кожа точно светилась изнутри, светились и глаза её, тёмные и загадочные как омытые морем агаты.
- С добрым утром, господин граф. С добрым утром, Ваши Сиятельства. Сиятельный господин Изидор! Разве так витязи держат вилки? – улыбка тронула её полные губы. Изи рассмеялся, но вилку взял правильно. – Вы плохо выглядите, граф. Вам надо лечь. Я принесу чай в кабинет.
- Спасибо, Анджа, не надо беспокоиться. Всё хорошо.
- Совсем не хорошо, Ваше Сиятельство. Я Вас прошу...
- Ну хорошо, уговорили.
Я перебрался в кабинет, устроился на софе и задремал. Разбудил меня знакомый бархатный баритон лекаря и приглушённый голос Анджи.
Лекарь появился в комнате как чёрт из табакерки. Молодой и очень подвижный мужчина в сером слегка мятом аби и таких же мышиного цвета кюлотах, темноволосый, с крупными, чуть на выкате, глазами цвета спелых маслин. Я рассматривал своего невольного соперника. Всё искал, к чему придраться. И- не находил. Мне жаль было признаваться себе, что Джузеппе Ровальди гораздо больше подходил Андже, чем я. Близкий ей по возрасту, сам из низов, он отлично понимал, каково ей приходится. В то же время он не был ограничен сословными границами. Впрочем, на крестьянке он вряд ли бы женился. А вот на экономке из барского дома – это совсем не зазорно.
Я сам, сам создал эту ситуацию, и мне самому придётся помогать себе. Больше некому.
Я дал итальянцу осмотреть себя. Вердикт его меня удивил: сердце, сердечный приступ.
- Господин Ровальди, Вы ошиблись. Говорят, у меня нет сердца, а значит, оно болеть не может.
- Если Вы шутите, господин граф, это прекрасный признак, о мамма миа! Но Вам надо поберечься. Никакой верховой езды. Покой. Вот, я оставил рецепт, это Вам надо будет пить утром, это после обеда, эти два снадобья вечером...
Я уже не слышал. Мелодичный и бархатрый голос убаюкали меня, и я заснул.
Как во сне пролетела подготовка к свадьбе Анджи. Платье заказали мы в Петреце у модистки-француженки, что поселилась тут во времена начала революции. У неё же заказали Анджиным детям и моей Аннет праздничные наряды. В Дёляваре у башмачника я сам выбрал ей и детям туфли. Анджа противилась покупкам, но я ей сказал, что это её приданое, и что она перечить не смеет. Крестьянка моя смутилась, но перестала упираться. Ну, и праздничный обед, само собою, готовили мои повара.
Венчание устроили в Петреце, в прекрасной церкви Вознесения Госпы, что стоит на склоне холма, и ко входу ведут широкие ступени. С раннего утра невеста одевалась и собиралась. Помогали ей две служанки и моя тётушка, а моя дочь вертелась рядом. К одиннадцати часам наконец всё было готово, и мы выехали в Петрец. Анджа сидела прямо как будто натянутая струна. Вся она была укрыта фатою, под которой проглядывало золотистое платье. Дети смеялись и вертелись в карете. Мы с тётушкой примостились на другом сидении. Езды было примерно на час времени.
Наконец колёса кареты гулко застучали по камням главной улицы Петреца, а за окном мелькнули полуразрушенные башни Старого города. Мы подъехали к ступеням, и в этот же момент зазвонили колокола. Я высадил дам и детей из экипажа, и мы стали подниматься по лестнице. Её дети несли корзину с цветами и сластями, а Изи и Анна держали шлейф. Врата храма отворились, и из солнечного дня мы вступили в церковный полумрак.
Неожиданно церковь оказалась полна народу. Рука моей спутницы предательски задрожала. Я представил всю гамму чувств, что она испытывала в этот момент.
Джузеппе, жених, стоял у алтаря, держал в руках букет и во все глаза смотрел на нашу процессию.
Джузеппе, жених, стоял у алтаря, держал в руках букет и во все глаза смотрел на нашу процессию.
Я мог себе только представить, что он видел – свою невесту в облаке кружев, освещённую сзади солнцем из открытой двери. Вероятно, это был вид ангела, сошедшего на землю. Наконец я вручил ему руку наречённой, он отдал ей букет. Священник вышел и служба началась.
Я сидел с детьми на жёсткой скамье. Было ощущение, что чувства онемели. Первую свою любимую женщину я потерял, болезнь унесла её и детей зло и беспощадно, а меня не было рядом. Теперь я теряю вторую. Не просто теряю – сам, своими руками отдаю другому. Чтобы защитить. От злобы людской. И от себя, от своих желаний. Отдаю, потому что не могу ничего дать ей. Я, богатый как Крез, ничего не могу дать простой крестьянке. А этот заезжий лекарь может. Ирония судьбы.