Плеск раздавался толпы, камни краснели от роз.
Из серебра перед ним литые несли изваянья
Взятых им городов и побежденных врагов,
Изображения рек, и гор, и лесов, где гремели
Битвы, и груды щитов, дротиков, копий, мечей;
Столько он вел мятежных вождей в оковах на шее,
Что представлялось, идет вся их несчетная рать.
Рим ликовал, а имя Германика становится одним из самых популярных и в народе, и в армии. В 12 году Германик назначается консулом. Несмотря на молодость, Германику поручается командование самой мощной группировкой римских войск — войсками, дислоцированными на Рейне, а также верховное управление римскими владениями в Галлии и Германии. Германик блестяще справляется со своими обязанностями. Он успешно сочетал личную смелость и мудрость полководца, а потому был очень любим солдатами. Согласно Светонию Транквиллу, Октавиан даже колебался, назначить ли ему своим наследником Германика или Тиберия, и лишь после долгих раздумий склонился в пользу Тиберия.
После кончины Октавиана Августа ставший императором Тиберий потребовал от сената предоставить Германику пожизненную проконсульскую власть, на что сенат немедленно согласился (этого Тиберий не попросил тогда даже для своего родного сына Друза Младшего, всего лишь избранного консулом на следующий, 15 год нашей эры). Скорее всего дело тут было не в особой любви Тиберия к своему приемному сыну, а в том, что в подчинении Германика тогда имелось очень много войск и Тиберий постарался сделать все, чтобы у Германика не появилось желания побороться за престол.
Весть о кончине Октавиана застала Германика, когда он занимался сбором налогов в Галлии. Ему были подчинены войска Верхней Германии во главе с Гаем Силием и Нижней Германии во главе с Авлом Цециной. В войсках нижнегерманской армии начался бунт. Воины требовали различных льгот и поблажек. Войска Верхней Германии роптали, но были более сдержанны.
Легионеры хотели провозгласить Германика императором, но, как пишет Тацит, «чем доступнее для Германика становилась возможность захвата верховной власти, тем ревностнее он действовал в пользу Тиберия». Он привел к присяге Тиберию племена секванов и белгов, а затем, узнав о бунте в германских легионах, поспешил к ним.
Собрав солдатскую сходку, Германик выступил с яркой речью, где, начав с восхваления Октавиана Августа, w перешел к победам и триумфам Тиберия, упомянул о единодушии всей Италии, о верности Галлии и других провинций. Надо сказать, что его речь была психологически очень точной. Перечисление побед Тиберия и присягнувших ему войск и провинций, хотя и не являлось угрозой, но ясно давало понять, с какой силой придется столкнуться тем, кто будет упорствовать в мятеже.
Агриппина Старшая
Но когда Германик принялся укорять солдат в учиненном ими бунте и стал спрашивать, где их центурионы и трибуны, солдаты обступили его и, обнажив свои тела, принялись показывать следы плетей и рубцы от ран и жаловаться на скудность жалованья, изнурительность работ, на то, что отпуск им приходится покупать за взятки. Громче всех шумели ветераны, кричавшие, что служат уже более тридцати лет. Некоторые легионеры требовали раздачи денег, завещанных Октавианом Августом, «при этом они высказывали Германику наилучшие пожелания и изъявляли готовность поддержать его, если он захочет достигнуть верховной власти». Это было открытым предложением возглавить мятеж против Тиберия. Германик соскочил с возвышения и хотел удалиться, но вооруженные легионеры преградили ему дорогу, требуя вернуться. Тогда Германик обнажил свой меч и занес над своей грудью. Находившиеся рядом не дали ему покончить с собой. На часть собравшихся это произвело впечатление, но часть наиболее рьяно настроенных легионеров раскусила этот трюк, понимая, что если бы он действительно хотел покончить с собой, то сделал бы это. Как пишет Тацит, они подошли к нему и стали «всячески побуждать его все же пронзить себя, а воин по имени Калузидий протянул ему свой обнаженный меч, говоря, что он острее. Эта выходка показалась чудовищной и вконец непристойной даже тем, кто был охвачен яростью и безумием».