Жену, ввиду приближавшихся родов, Германик возвращать не стал, а сына вернул, легионеров же призвал схватить зачинщиков бунта. Легионеры бросились ловить зачинщиков мятежа, доставляя их к легату первого легиона Гаю Цетронию, которому было поручено творить суд. Тацит описывает этот суд следующим образом: «Собранные на сходку, стояли с мечами наголо легионы; подсудимого выводил на помост и показывал им трибун; если раздавался общий крик, что он виновен, его сталкивали с помоста и приканчивали тут же на месте. И воины охотно предавались убийствам, как бы снимая с себя тем самым вину; да и Цезарь (Германик) не препятствовал этому; так как сам он ничего не приказывал, на одних и тех же ложилась и вина за жестокость содеянного, и ответственность за нее».
После этого Германик предпринял ряд мер с тем, чтобы стабилизировать обстановку. Как пишет Корнелий Тацит, «ветераны, последовавшие примеру легионеров, вскоре были отправлены в Рецию под предлогом защиты этой провинции от угрожавших ей свебов, но в действительности — чтобы удалить их из лагеря, все еще мрачного и зловещего столько же из-за суровости наказания, сколько и вследствие воспоминания о свершенных в нем преступлениях. Затем Германик произвел смотр центурионам. Каждый вызванный императором (Тацит употребляет по отношению к Германику титул «император» по двум причинам: во-первых, слово император тогда обозначало и главнокомандующего армией из нескольких легионов, а во-вторых, Германик имел данный ему сенатом и Тиберием «империум» — высшую военную власть) называл свое имя, звание, место рождения, количество лет, проведенных на службе, подвиги в битвах и, у кого они были, боевые награды. Если трибуны, если легион подтверждали усердие и добросовестность этого центуриона, он сохранял свое звание; если, напротив, они изобличали его в жадности или жестокости, он тут же увольнялся в отставку».
Бронзовый сестерций. На аверсе — изображение Агриппины Старшей и надпись «Агриппина — мать Германика Цезаря». На реверсе надпись «Клавдий Цезарь Август Германик. Отец нации. Император»
Единственным местом, где еще не был наведен полный порядок, оставались Старые лагеря, где находились воины пятого и двадцатого легионов, отказавшиеся их покинуть. Именно они в свое время первыми подняли бунт и именно они до сих пор были возбуждены и не хотели смириться.
До той поры, пока в состоянии брожения находились все войска, Германик не предпринимал никаких действий против этих двух легионов. Но теперь, когда они остались единственными неподчинившимися, он подготовил к возможному походу против мятежников остальные легионы, причем для полной уверенности в успехе подтянул еще войска союзных германских и галльских племен, а также имевшийся в его распоряжении флот. После этого Германик отправил письмо командовавшему этими легионами легату Авлу Цецине, известив его, что если он до его прибытия не расправится с главарями мятежников, то он, Германик, казнит всех поголовно. Цецина доверительно зачитал это письмо орлоносцам, значконосцам и наиболее благонадежным из солдат. Те заявили, что большинство солдат поддержат их. Вместе с Цециной они назначили время, «когда им напасть с оружием в руках на самых непримиримых и закоренелых мятежников». После этого, разойдясь по лагерю и предупредив товарищей, они по условному знаку вбежали в палатки и набросились на тех, кого было намечено уничтожить.
Германик на монете его сына Калигулы
«Тут не было ничего похожего на какое бы то ни было междоусобное столкновение изо всех случавшихся когда-либо прежде. Не на поле, не из враждебных лагерей, но в тех же палатках, где днем они вместе ели, а по ночам вместе спали, разделяются воины на два стана, обращают на себя оружие. Крики, раны, кровь повсюду, но причина происходящего остается скрытой; всем вершил случай. Были убиты и благонамеренные, так как мятежники, уразумев, наконец, над кем творится расправа, также взялись за оружие. И не явились сюда ни легат, ни трибун, чтобы унять сражавшихся: толпе было дозволено предаваться мщению, пока она не пресытится. Вскоре в лагерь прибыл Германик. Обливаясь слезами, он сказал, что происшедшее — не целительное средство, а бедствие, и повелел сжечь трупы убитых».