В назидание первый удар пришелся не по Аирету, а по зачинщику. Плеть завелась за спиной Васреса и уже через короткое мгновенье оставила жгучий болезненный след на моем лице, из глаза, по которому пришелся шлепок, пошли слезы, их соленость обжигала свежую рану на щеке и веке. Вторым глазом я заметил, что во время всего этого действа Васрес смотрел на реакцию Аирета, желая увидеть его боль, или более того разозлить соседа, чтобы довести все до смертного приговора. Глаза Аирета налились кровью, я видел, как он сжимает тонкую хлопковую тряпку в своей руке, как краснеют его пальцы и щеки. Тревога обволокла мое горло, я знал, что вот-вот Аирет должен вскипеть и зверем наброситься на Васреса. Но не стал. Вместо того, он очень тихо и терпеливо вытерпел пять ударов, которые получил от обидчика по спине, рукам и лицу. Каждый удар я невольно дергался в сторону своего друга и намеревался вступиться, но тот одернул рукой другого нашего соседа, чтобы он не позволил мне этого сделать. Все мы понимали, что если я сделаю это, то не отделаюсь плетью. На четвертом ударе, который Аирет претерпел на своих руках, я перестал бороться и стал ожидать кончины этого ужаса. Чувство собственной слабости, беспомощности и бессмысленности все больше и больше оседало во мне. Я не видел себя мужчиной и тем более плиебом, которых описывали сильными и храбрыми воинами, подобно моим предкам. Удар, который получил я, остался со мною на всю жизнь шрамом, напоминанием о тирании династии Дасмин, проходящим от брови и до середины века по левой стороне лица. В моменты отчаяния, я не раз давил на него, чтобы вспомнить все то, что ощутил той ночью.
Между тем, Васрес ещё несколько минут смотрел на наши кровоподтеки, наслаждался каждой капли крови, что стекает по нашим телам, вкушая с ней своё превосходство и победу. Затем он гордо прошелся мимо остальных постелей, его черная мантия с вышитым гранатовым деревом на спине, словно змея ползла вслед за ним. Наконец, он пропал в воротах нашего пристанища.
Я взглянул на Аирета, он лежал на спине совсем неподвижно, подобно покойнику и смотрел на дряхлую крышу нашего жилища, мне думалось, что в тот момент он сравнивал себя с ней. Она была так же стара и потрепана, немало повидала под своим куполом, но из-за всех сил старалась защитить нас от непогоды: снега и дождя. Наша одежда была незамысловатой: тонкие льняные рубахи, истерзанные пылью и множеством дырок, на ногах штаны из того же лёна, и недолговечные тряпичные башмаки с деревянной подошвой, которая хоть как-то улучшала их положение. Поэтому крыша и небольшие шкуры были нашим спасением, ввиду отсутствия надзирательских излишеств: шуб, сапог и шерстяных вещей . Миска с едой все также стояла между наших постелей. Я улегся в постель, проронил несколько фраз, за которыми последовало уже привычное молчание, не знаю даже почему я продолжал с ним говорить, понимая, что не получу ответа.
Стоило мне оказаться на постели, как сон проник в мои веки и потихоньку смыкал их. Последнее, что я помню, запах этих протухших кишок у моего носа и то, как я решил накинуть шкуру на ноги Аирету. Ему не было до этого дела, впрочем, как и до всего остального.
-Я знаю, Аирет, знаю. Но ты замерзнешь к утру, кем я буду пред Плиебом, если это допущу? Мне итак уж несдобровать за мои слабости.
Он снова ничего не ответил, а я вместе с тем скоро уснул.
Я мечтал, чтобы то утро никогда бы не наступало. Сознание пришло ко мне в тот момент, когда я уже стоял у своей постели. Аирета не было на месте, как и многих других. Подобно мне спросонья стояло ещё пару человек. Вокруг раздавались крики и рабочих, и надзирателей, шум закладывал уши. Где-то за воротами раздавался визг плети. Несколько знакомых мне работяг лежали уже совсем неподвижно в лужах собственной крови. Я увидел, как один из них был лишен головы, она откатилась на несколько шагов от тела. Ещё один мой сосед по имени Ситезеон был исколот, из некоторых его ран до сих пор пульсировала кровь, в икре виднелось ржавое копье. Я думал о его маленьком сыне и юной жене, вспоминал, как он в толпе искал их взглядом после своей смены. От этого зрелища и потока непрекращающихся мыслей, сердце застучало с бешеной скоростью, его стук барабанил в моих висках. Мое самообладание окончательно улетучилось, когда сквозь размытую картинку трупов и переполоха, я сумел, наконец, выдохнуть и приметить кое-что. Между постелей так и стояла пища, миска была перевернута набок, под нею виднелись буквы, начерченные угольком. Мне пришлось с три раза ударить себя по щекам и скоро потереть глаза, чтобы суметь прочесть слова на небольшом лоскуте ткани.