Моё присутствие было прочно позабыто. Амад буквально выпрыгнул из бочки и повалил Аладу на землю, как только что забитую скотину по осени. Я отошел спать в другой угол, чтобы избавить свой взор от позорных зрелищ, которых уж вдволь насмотрелся за десяток лет моей службы. Да и там мой слух не был убережен от всяких пакостей, чего только не слышалось! Крики, вздохи, да визги.
Мне думалось только о люде, что тут бытует. Чего ж скажут о господине, коль пустится словцо? Ничего доброго, то не мудрено. Централ портил свое имя с дешевкой-степянкою. Ох, и болтали б за спиной языки, так и есть о чем и неспроста – вот чего страшно то. Душа его испятнанная, да и всем подряд – питье, девки…»
« Снова путь держали по пшеницу. Я уж приболел перед тем и был рад тому. Смердело знатно, это я знал, да вот нос мой того не ощутил. Все, как и прежде, бражка, да и грязь вперемешку с потом от моего господина. Пил тем днем он много, как уезжать жена его, как и прежде, девочкою разрешилась. Она уж четвертая была. А до неё сын раньше срока полез, да и тот нежилец.
Днем порешил господин остановиться у знакомого нам местечка Артам. Водицы испить, да бражки новой взять. Ну, остановились мы, прошлись близ домишек, а все по полям. Лето было в самом соку - урожай набирали. И тут, неоткуда возьмись, как ужаленная несется к господину девица. Подумал я с секунду, да и встал так, чтоб она господина не тронула – собой прикрыл. А девица та на колени припала и как давай хватать меня и господина за штанину, горланить словно израненная.
- Приехали! О, хвала Плиебу и Аллатее! Я Алада, девица, что летом приютила ваши души. Не сторонитесь меня, молю!
Я пригляделся, признал хозяйку дома, что почти с два года назад нас пустила ночевать.Подумал, кабы горе какое с нею не приключилось, господину все равно дела до него нет.
-Иди куда шла, девица. Чего господину докучаешь? Нам не до того!
Она от того, что я сказал, как головою к земле прильнула и прямо рукою обернула ногу господина, вцепившись ногтями.
-Я ж не знаю чего мне и делать, выслушайте, господин. Не сторонитесь!, – слезно молила девица.
- Я тебе не ровня, так и знай! Чего б ни желала, мирись с тем сама, нашла, у кого просить. И не пущай слез своих, я тебе не святитель - грехи твои не упокою, – ответил господин с явным отвращением в голосе, он был опозорен тем, что случилось тем днем и боялся, вдруг крестьяне сойдутся.
Но не успела девица вновь заговорить, как вслед за нею мы приметили дитя. Мальчишку. Шел он неровно, видно было, что недавно на ноги встал, плакал, но отчаянно стремился к нам. Остолбенел и я, и мой господин. Годков ему было немного, коли сосчитать, родился он чуть более года тому назад.
Прибрел тот мальчишка и уцепился в спину девицы. Та обернулась к нему лицом, посадила на колени. Принялась вытирать его маленькие слезинки, а после в душу нам словно заглянула своими глазищами, принялась исповедоваться. Почти захлебнулась в слезах.
-Я грешна, так оно и было, будет. А он? Он чем согрешил? Чистая его душа, Аллатея обнимает его лик от всего дурного, как поступает с любым дитя. Коли б знала, что так приключиться, не пустила бы ваши центральские души в свой дом! Не было никого с месяц до и после, клятву сию даю, держа дитя на руках. Твоё дитя, централ, твоё – не иначе. Клянусь!,- уверяла она, - об том уж все знают, глупа я была, когда с тобою легла. Плюются вокруг дома моего и дитя никто моё не примет. Мать у него проста до любви, а отец централ, что в родных его краях враг. Война с пять лет назад была, никто не забыл ваши зверства. Что ж за судьба у него случиться? Как скотина проживет. Жены не найдет, какая ж согласиться то?
Сердце мое обливалось кровью от ее откровений. Я поглядывал на холодное зеркало глаз господина. А между тем, несчастная мать продолжала говорить.
-Я беспризорником росла. Мать моя моей же судьбы была, отца я не знала. Коли матерь померла от хвори, из жалости кормили и поили соседские люди. А более ничего хорошего не делали, сторонились дитя, что было рождено шалавою. Молю вас! Не губите его!, - она растерянно покачала головою, -Я знаю, не ровня я вам. Того и не прошу. Заберите, я отдам. Правда, отдам. Не приду и не помешаю вашему дому. Только б помереть, зная, что его жизнь иная будет. Что к нему добр был люд и не был бы он чужим всем.