Харпер храпит Тханху прямо в ухо. От этого он проснулся? В комнате слышен еще какой-то звук. Опять этот шорох. Будто кто-то шуршит целлофановым пакетом. Слышишь? — спрашивает Тханх. Язык у него распух и еле ворочается во рту. Харпер! Харпер произносит: х-р-р. Звук между тем усиливается. Харпер говорит: что за черт, Тханх? Тханх сидит на кровати. Он все еще пьян, но ему кое-как удается осмыслить то, о чем несколько часов назад ему пытался рассказать Харпер. Наоми родила. Харпер, говорит он. Харпер встает и включает свет. В комнате заметно какое-то движение, будто течет какая-то черная жидкость. Из чучела Дурного Когтя густым потоком выползают жуки — на стол и вниз по стене, по полу и в сторону кровати и окна. В их движении наблюдается некая поспешность, будто они торопятся совершить какое-то важное, ограниченное по времени дело. Их подвижная, объемная масса — это всего лишь тень чего-то незримого, передвигающегося по комнате. Бегущая ночь. Будет еще ночь в неонатальном отделении интенсивной терапии, гораздо позднее, когда Тханх посмотрит на другую ячейку инкубатора и увидит, как внутри, по стенке, в фиолетовом свете ползет паук. Да такое случается каждый год, говорит медсестра, когда он ее подзывает. Они тут каждую весну мигрируют… или как это называется… Повсюду пауки. Она подбирает паука в чашку. «Господи боже! — восклицает Харпер, увидев наконец чудовищную вереницу, ползущую из Дурного Когтя. — Какого хрена?» Они с Тханхом выбегают из комнаты так быстро, как только могут. Вниз по лестнице, прочь из этого дома. Спотыкаясь, бегут по жесткому песку пляжа к пристани. На пляже стоят бугристые юрты, черные, тихие. В небе — целая россыпь звезд. Бог испытывает необузданную нежность к звездам, а также к жукам. Ко всему, что маленькое и находится очень далеко. Харпер взял чемодан. Тханх вынес обувь. Они уверены, что непременно что-нибудь забыли.