–Шлепок, идиот! Протух? Девку ищи!.. – и удивлённое, – что за-а-а… – заставило насторожиться. Ретивый боец у дома цапнул стену и взвыл. Сложился пополам: от серо-чёрной облезлой кладки отделилась такая же серая тень. Метнула стилет, вырвав вопль, и, развивая переливающимся плащом-хамелеоном, во всю прыть припустила по переулку. Вожак над Карси взревел:
–Взя-ять! – Грохоча досками и цепью, на тощей заднице скатился вниз. Помчался вдогонку за стаей, подбадривая срывающимся на визг, – хватай девку, ублюдки!
Улюлюканье унеслось в агонии боли. Не веря счастью, Карси отодвинулась от ржавых гвоздей. Потёрла сочащуюся сукровицей царапину на веке и растянулась на доске в мутно-белёсом свете ночной Соирис – вечная спутница грустной улыбкой пробилась сквозь клубы желтоватого смога. В гудящей голове предательски зажужжало: брось всё, здесь безопасно. Отлежаться до утра в груде мусора. Выспаться. Унять пульсирующий болью бок. Отдохнуть. В грязи. В сырости. В безопасности. Но… В жизни каждого в этом проклятом благословенном Вавилоне есть какое-то «но». Проклятое но!.. Асти... Еда…
Раненный отбойщик у стены заскулил от тихой поступи смерти – стая крыс, самых сплочённых и наглых жителей второго уровня, обступила вокруг, а Карси задрала голову: за стеной над ржавыми крышами в тусклом свете Соирис виднеются яркие эстакады такого желанного третьего уровня. Гирлянды точечек фонарей. Выше, у самого горизонта в полночной дымке теряются голографические рекламы четвёртого, и есть еще пятый. По крайней мере, слащавые легенды этого смердящего гнилью и сыростью уровня обещают: там, над смогом и грязью райская жизнь. Солнце, деревья, цветы. Врут ведь заразы, взгрустнула Карси, там дальше купол и ни одного шанса перебраться хотя бы на третий.
Карси трясущейся рукой вложила стилет в нарукавные ножны плотно облегающего мышино-зеленоватого комбинезона. Штопанного. Теперь и колено продрано. И бок. Ох, Сойрис. Ч-ч-чёртова стая! Мало этого – холодно. Обнимай не обнимай себя, тощие руки не греют. Потертый плащ полквартала назад пал жертвой схватки и бегства. А в душу словно нагадили. Так хочется бросить в след: сволочи! Гады! Но Карси сдержалась. Ради себя. Ради дожидающейся голодной мелкой, притаившейся в жалкой норе за ржавой сталью двери. Ждущей условный стук. И Асти должна дождаться! Должна! Потому что больше ей ждать некого. И идти некуда – беженцев нигде не ждут. Им нигде не рады, ч-чёрт их всех раздери.
Карси попыталась сесть, и голова зашумела: е-е-да-а-а-а. Еда-а. Еда! Еда!!! Мысль, или скорее воспоминание, потребность, голод, неутихающая жажда насытится, вой желудка прорезались сквозь боль и вонь помойной кучи. Придушили усталость. Заставили встать на колени. Нет. Не для милостыни. Не для унизительной мольбы о помощи, о пощаде. Карси давно решила, что побираться не будет. Только не она. Сама мысль об этом распирает тощее горло пожёванной костью. Да и ни паперти ни работы для перебежчиц здесь нет, а мелкую стенаниями не накормишь. Осторожно сползла с мусора в грязь. Настороженно огляделась и побрела. Вперёд. Вокруг вздрогнувшего в предсмертной конвульсии тела отбойщика. Вокруг жрущих свежую человечину крыс. Не оглядываясь. В темноту. В холод. В вонючий лабиринт узких улиц. Тихо. Скользя замерзшими пальцами по стене, прикрывая ноющий бок. Хромой кошкой перепрыгивая стылые лужи. Глотая в себя болезненный всхлип. Правило всегда одно: ни плеска, ни звука. С детства вбили: запомни, тебя здесь нет. Нет! Твой шорох – смерть. Твой плеск – предатель. Ночь всегда слушает. Всегда! Ошибись и встретит охотящимся голодным, бандой оголтелых подростков или безжалостным комендантским патрулём. Поэтому, подавляя вопящий голод, Карси крадется к заветной цели. Вслушивается в каждый звук: в тихий шорох остреньких коготков, в хрустальный перестук капель, в ночные скрипы дрожащих на ветру ставень. Ночь никогда не молчит. Никогда. Главное, уметь слушать. И Карси слушает. Слушает и бредёт. Всё выше по второму уровню. Вздрагивания от воплей и свиста загоняющей жертву стаи. От топота по железу прогнившей кровли. От воя. Воя?! Это еще что? Карси насторожилась. Догнали?.. Нет, стая бесится. Не уж-то один из них получил-таки стилет под рёбро? И на душе потеплело – неужели незнакомец отбился?