У меня на душе сразу посветлело. Я прошелестела едва губами "спасибо" и улыбнулась нежно, насколько могла. Под медленную мелодию мы затоптались на месте, по-старчески едва ноги передвигая. Как только погас свет, без промедления скинули седые парики из крашеной ваты, парни - бороды, девушки - "халаты". К тому моменту, когда сцена ярко осветилась мы все уже выглядели помолодевшими на лет пятьдесят, словно шагнули через время назад - в конец шестидесятых годов прошлого века. Зазвучали задорные мелодии, чуть убыстрённые звукорежиссёром.
И мы пустились в пляс, сначала все вместе, а потом поочерёдно парочками. Рич был бесподобен. Его образ "ботаника", не сильно умелого, но страстно увлечённого хали-гали-пони-свим-твистоманией, вызвал у зрителей восторг. Кстати, заметила, что в зале были не только пожилые люди. Молодёжи тоже хватало.
И вот мой самый сложный выход в этом танце. "По переулкам бродит лето, солнце льётся прямо с крыш", - раздался заражающий весельем бархатистый голос певца Муслима Магомаева, любимца наших бабушек и дедушек. Признаюсь, меня он тоже невероятно трогает, проникает прямо в душу. Мы с Никитой принялись выделывать трюки с переворотами и замысловатые движения в быстром темпе. Зрители бурно зааплодировали.
В какой-то момент я неожиданно ощутила на себе пристальный взгляд Крылосова. Он словно пронзил меня и окутал мощной магией. Во мне на мгновение словно вспыхнуло пламя. Я чуть не спуталась, благо, что наша партия с братом подошла к концу и мы уступили центр сцены другой паре.
Конечно, в многоликом, полутёмном зале я не могла разглядеть Лёху. Наверняка к тому же он сидел не в первых рядах. Но интуиция подсказывала мне: он там, среди зрителей, и не спускает с меня глаз. Что бы я ни говорила, от чего бы ни отрекалась, подспудно знаю, между нами есть незримая связь, которую быстро не порвёшь. Вот он появился в зале - и я его сразу почувствовала.
Следует с этим покончить! Уеду к отцу в Москву - и всё само собой прекратится и забудется. С глаз долой - из сердца вон.
Сразу после выступления мы с Никитой через клубный зал помчались переодеваться в кабинет папы Димы. Отец уже был там, он должен был отвезти нас домой. За дверкой шифоньера я облачилась в свою одежду, за это время Никита натянул поверх рубашки футболку и ветровку. Мы очень спешили. Мне не хотелось натолкнуться на Лёху.
В фойе его не было, я облегчённо вздохнула. Между тем оказалось, он ждал у нашей машины. На лице - мрачная решимость.
- Мне нужно поговорить с тобой, Женя! - попросил сдавленным голосом.
Я напряглась и не подняла глаз на него, смотрела себе под ноги.
- Не хочу с тобой разговаривать! - еле выдавила из себя. - Уходи!
Никита выступил вперёд, закрыв меня собой.
- Чего ещё тебе?! - вскипел он. - Мало ты её обидел! Я же сказал, держись от Енечки подальше! Её от тебя трясёт!
Красивые его глаза засверкали ненавистью, он готов был ударить Лёху. Папа Дима придержал сына за рукав.
- Постой, не вмешивайся, - остановил он его мягко. - Пусть они поговорят, им обоим это нужно. Лучше выяснить всё, чем злобу и обиду копить друг на друга. Само собой ничего не решится.
Да, подумала я, папа Дима прав. Нельзя оставаться в потёмках и прятать голову в песок - это не выход. Недосказанное ведёт к горьким размышлениям. Чёрные мысли будут копиться. Я буду всё мрачнеть и мрачнеть, надувать губы. Бежать от проблем из-за того, что чуешь опасность - элементарная трусость. А уж трусихой я никогда не была.
- Поезжайте домой без меня, - сказала отцу и Никите спокойным тоном. - Мы поговорим, и я приду пешком. Сегодня погода хорошая, мне нужно пройтись.
Брат было возразил, но папа Дима подтолкнул его к машине, улыбнулся мне одобрительно и произнёс:
- Я тоже думаю, тебе не мешает проветриться. Родной город придаст тебе силы.
Мне понятен был его намёк, поскольку во вчерашней истерике я орала в сердцах, что этот город мне стал чужим и что боюсь его. Отец хотел сказать, что дело совсем не в городе, а в зле, с которым пришлось столкнуться мне, а Тихинск остаётся по-прежнему близким и знакомым с раннего детства. Дорогими моему сердцу местами он может по-отечески меня успокоить и привести в чувство.
Лишь после того, как папина машина скрылась за поворотом, я перевела взгляд на Крылосова. Посмотрела ему прямо в лицо и поразилась, как он осунулся. Под глазами появились тёмные круги, словно синяки, черты стали резче, скулы заметнее. Уголки губ уже не смотрели вверх, наоборот, были опущены. Выглядел он унылым и утомлённым. Я же привыкла видеть его радостным и оптимистичным.
В сердце невольно шевельнулась жалость. Бедный Лёха! Как сильно переживал он за Заринку!