Теперь из-за неё Егора осудят и посадят в тюрьму. Он виноват, несомненно. Разве можно убивать человека, не любящего тебя? И вообще насильно мил не будешь. А если бы Леся на него бросилась с ножом? Нельзя решать любовные проблемы убийством. Никто не имеет право посягать на чужую жизнь, как бы тебе плохо не было.
А ещё я думала о бесправии, с которым столкнулась тут, в полиции. Раньше мне казалось, закон защищает нас и в тюрьме. Прибежит адвокат и начнёт отстаивать наши права. Увы, я лишь заикнулась об адвокате, следователь сказал:
- Зови, где он у тебя?
А у меня его нет! А надежда только на родителей. И на везение. Должно же оно, наконец, вспомнить обо мне и вернуться в мою жизнь улыбчивой стороной. Казалось, с того момента, как меня закрыли в этой тюремной норе, прошла вечность. Часов у меня не было. Я не могла знать, сколько времени тут сижу, окоченев от невесёлых дум.
Тишина и молчание вокруг меня. Оглушительное молчание. Такое, что сердце бьётся в ушах.
Совсем ни к месту мой мочевой пузырь смалодушничал и запросил срочных мер. Я принялась громко стучать в дверь. Кричать не могла: во рту всё пересохло. Мне открыли, я, держась за живот, сипло объяснила, что хочу в туалет, меня повели, сопровождая, как арестантку сзади.
Но обратно в камеру я не вернулась. За мной пришли папа Дима и Никита. Меня всю знобило, тело трясло так, словно заболела нервной трясучкой. Все слова застряли в горле. Я даже не проявила своей обычной порывистости: не обняла их и не прижалась к ним. Только дрожала и стучала зубами.
- Тебя держали в камере! - ахнул отец. - Ты же боишься замкнутого пространства!.. Ну, я так не оставлю, буду жаловаться в прокуратуру!
Следователь, допрашивающий меня, что-то виновато бормотал. Рядом стоял ещё какой-то полицейский, который, видно, главнее по званию и должности. И хорошо знает папу Диму, поскольку называл его Дмитрием. Он обещал разобраться и наказать виновных по полной. Извинился и передо мной. Я немного пришла в себя и спросила охрипшим от переживаний или простуды голосом:
- Почему на меня кричали и требовали силой сознаться в том, в чём не виновата? Почему мне не представили защитника?
Ответ был какой-то сумбурный и не очень понятный мне. А может, просто я в него не вникала, он для меня стал неважным в данный момент. Голова кружилась, и я очень хотела домой. Мне почудилось, если я не выйду из этого проклятого здания, то оно задавит меня своей мрачностью.
- Папа, - с трудом обретя голос, произнесла едва слышно. - Нам уже можно уходить? Пошли скорее отсюда.
- Да, - произнёс отец. - Вы идите с Никитой к машине. А я скоро приду.
Брат накинул на меня куртку и приобнял за плечи, мы пошли с ним к выходу.
Я никому не сказала "до свидания".
Отца ждали минут пять, потом поехали. Он сказал, что рана у Заринки оказалась не такой уж страшной, как можно было подумать из-за вытекшей крови. Ей зашили её, и она пришла в себя. Рассказала, что ударил её ножом Клепиков. А то, что меня назвала виновной, заявила, не помнит этого, возможно, бредила.
Я вздохнула с облегчением: хорошо, что она не умерла, и Клепикова теперь посадят не на всю жизнь! Но не поверила, что Заринка якобы неосознанно меня обвинила. Конечно же, осознанно. Она всегда мне угрожала, словно я была её врагом. Она не в Донцова вовсе влюблена, а в Крылосова, а тот, дурачок, уверен в обратном? Очень сложно в их отношениях разобраться! Теперь меня это не касается!
Не хочу больше слышать ни о ком из них!
Дома меня встретили встревоженные мама и няшки. Я обняла их, и вдруг слёзы ручьями полились из глаз. Я не ревела в полиции, я почти никогда не плачу, а тут что-то на меня нашло. Расплакалась навзрыд. Обида за пережитые унижения подступила к горлу и встала там комом. Не осознавая, что пугаю всех, особенно няшек, я кричала, сильно всхлипывая, о том, как надо мной издевались, выбивая из меня признание, как мне было холодно и страшно в камере... Меня словно прорвало. Моя воля уже не могла справиться с обстоятельствами.
- Он называл меня сукой, тварью поганой, хитрожопой! - вопила я с надрывом, утирая слёзы.
Родители не знали, как меня успокоить, наконец, я немного стихла и дала увести себя в мою комнату. Там снова стала захлёбываться слезами. Мама побежала вниз, чтобы принести мне чаю и успокоительное лекарство, отец тоже спустился, оставив со мной Никиту - кто-то позвонил в дверь.