Видимо, наглец тоже увидел меня, потому как, навесив на лицо деловое выражение, поспешил ко мне, с очередным стаканом кофейного напитка в руках:
— Хотите кофе?
— Нет, спасибо.
— Не любите?
Не удостоив его ответа, опускаю глаза в пол. Ну, не говорить же мужчине, что я просто мечтаю, чтобы он оставил меня в покое. И любезничать с ним — совершенно не входит в мои планы.
Капитан расценивает моё молчание по-своему, и, расплывшись в ехидной улыбке, отмечает:
— Зря, между прочим. Учёные выяснили, что употребление четырёх чашек кофе в сутки, значительно снижает вероятность старческого слабоумия.
Мой рот сам по себе открывается от такого неприкрытого хамства, и я начинаю часто дышать. Полицейский же, радуясь, что его речи достигли цели, продолжает:
— А вам кофе был бы вообще полезен. Ведь вы уже сейчас постоянно забываете, как меня зовут.
Он разворачивается на сто восемьдесят градусов, и быстро уходит прочь по коридору, по направлению к ординаторской, не дав мне возможность ответить что-то в ответ.
Ах ты, гад!
Отчего Григорий Егорович вздумал постоянно меня доводить до белого каления? Думает, что ему всё позволено? Ну, ничего, я обязательно что-нибудь придумаю.
— Женечка, ну как там Антон? Ему удалось что-нибудь вспомнить?
Рядом со мной тут же оказывается Диана Леонидовна, и в изнеможении плюхается рядом на лавочку, закинув ногу на ногу. Её обеспокоенный блуждающий взгляд останавливается на моих руках, и я прячу ладони между ног, вспоминая, что обещала женщине сходить на маникюр.
— Нет, ничего не вспомнил. А вы не хотите его забрать отсюда, перевести в более престижное лечебное заведение?
— Нет-нет, дорогая. Понимаешь, дело в том, что я доверяю Анатолию Ивановичу полностью. Если уж мой сын попал в его руки, то пусть он его и лечит.
— Понятно. Ладно, мне пора.
Встаю с лавочки, невозмутимо улыбаясь.
Не вижу смысла сейчас находиться в больнице. Антон Михайлович под наблюдением, правду я ему так и не сказала, и больше мне сегодня здесь делать нечего.
— До свидания, Женечка, всего хорошего. Если появятся какие-то сдвиги, я тебе позвоню.
Женщина подскакивает ко мне и утыкается надушенной щекой в мою щёку. Я задерживаю дыхание, стараясь не дышать, и поспешно отстраняясь, всё-таки закашлявшись.
— Ах, прости, дорогая. Всё время забываю про твою аллергию. Всего хорошего.
Я быстро изображаю на своём лице подобие улыбки, и, развернувшись на каблуках, топаю к выходу, находясь в каких-то растоптанных чувствах.
Получаю свою одежду в раздевалке, и, стоя у небольшого зеркала, делаю вдох-выдох. Вроде бы я должна быть довольна, что мне удаётся видеть и общаться с Кожевниковым наедине. Но меня не покидает мысль, что это всё — обман и фикция, которые раскроются, стоит только появиться в отделении неврологии красавице Юлии.
Выхожу на улицу, блаженно вдохнув зимний морозный февральский воздух, и отчаянно раздумываю, что же мне делать дальше. Но тут, в моей сумочке начинает вибрировать мобильный телефон, у которого я ещё с утра предусмотрительно выключила звук.
Смотрю на экран — это Эльвира, сегодня она на смене в ресторане. Может, случилось что-то важное? Или начальница заметила моё вчерашнее отсутствие?
Хотя, камеры в зале ресторана так и не починили — вряд ли хозяйка заметила, что я вчера отлучалась ненадолго. Не ожидая ничего хорошего от этого звонка, я настороженно отвечаю, прислонившись к серой стене кирпичного здания:
— Да, Эля, я слушаю.
— Ну, где ты ходишь? Я тебе уже не в первый раз звоню, а в третий, между прочим!
Враждебный тон сменщицы заставляет меня сложить губы в нитку — мы и до этого с Элей не ладили, постоянно цепляясь друг к другу по всяким мелочам, и поэтому ничего хорошего от её звонка мне, к сожалению, ждать не приходится.
— Я была занята. Сегодня — мой законный выходной, или ты не помнишь? Что хочу, то и делаю.
— Слушай, если ты не приедешь в течение пятнадцати минут в ресторан, то вызовут полицию. Дело серьёзное.
Отключаюсь и в отчаянии бегу к стоянке такси. Что такого случилось в ресторане снова, и почему хотят вызвать полицию? Я же ничего противозаконного не сделала.
И как я могла не услышать вибрирующий в сумочке телефон? Ну, конечно, потому что я была занята разговорами с Антоном Михайловичем, пытаясь очаровать его и влюбить в себя, пока он находится без памяти.
Улыбающийся армянин всю дорогу пытается разговорить меня какими-то плоскими шутками, но у него это плохо получается. В конце концов, махнув на меня рукой, он просто включил радио, и остаток пути пел какую-то замысловатую грустную песню о любви незнакомого мне исполнителя.