Следом за Лизой, как квочка, понеслась Анфиса Петровна, успокаивать «бедное дитя». Да в её возрасте раньше уже готовили на всю семью, а я шесть раз ходил на тренировки по хоккею и даже боялся заикнуться о своих желаниях. С миром явно что-то не так.
К вечеру я сбросил пар и был готов поговорить нормально, насколько это возможно между нами. Зашёл к ней в комнату, она лежала в кровати и игнорировала меня. Лежала ко мне спиной. Так даже лучше, не могу выдержать её взгляд, такой же тяжёлый, как и у матери, кажется, что видит тебя всего насквозь. Я присел на кровать и первый начал:
— Лиза, прости! Ты же знаешь, как я за тебя переживаю.
Поглаживал через одеяло по спине, она даже не проявляла недовольства.
Потом резко повернулась и кинулась мне на шею. Плакала и не могла остановиться.
— Ну не переживай! Ведь близкие люди ссорятся часто. Ты на меня не обижайся. Считаешь, что мне не нужно знать, где ты была, и ладно.
— Нет, папа, я хочу тебе сказать. Ты всё равно узнаешь.
Я как-то напрягся, сразу поняв, что это не к добру. Пока пытался настроиться, Лиза быстро повернулась спиной и подняла волосы. На шее, сразу у корней, была выбита татуировка.
У меня случился шок. И я, как и советовала Анфиса Петровна, вышел из комнаты. Я не мог нормально реагировать на это. Прямо сейчас мне хотелось выпороть ремнём эту девочку. Кто, блин, ей мог сделать татуху в тринадцать лет? Я убью этого чела, он реально охренел. Это наверняка какая-то подпольная организация. В голове был миллион мыслей и ни одной хорошей. Дочь мне доверилась, однако я совсем не готов разделить с ней радость от набитой татухи, я, безусловно, старомоден, но живу в том мире, где татуировки — это фишка тюремщиков. У меня тряслись руки, и ничего лучше, как выпить полстакана виски, я не придумал. Мне нужна помощь психолога, всё — завтра же звоню по номеру. А пока Анфиса Петровна будет буфером между нами.
— Алло, Анфиса Петровна, простите, что так поздно.
— Да ничего, Боренька. Что случилось?
Вылил на неё всё. Она молчала.
— Ох, да… Не переживай, это не самое страшное. Я с ней поговорю. Скажу, что тебе сложно понять, но ты стараешься. Ты же стараешься?
— Да. Но мне нужно время. И мне интересно, что же может быть самое страшное? Вы каждый раз говорите это, а каждый раз происходит что-то хуже и хуже.
— Да брось ты! Наркотики, преступления, жестокость — вот это крайности. А это… Хотя, конечно, зря… Но вырастет — сведёт, если что. А что написала?
— Не знаю. Я был в гневе и, чтобы всё не испортить, вышел.
— Ну это ты правильно. Жена тебе нужна, Боренька, жена. Сколько можно ходить в трауре? Пять лет уже.
— Да я не хожу, правильно меня поймите. Но мне нужна не жена, а мать для Лизы. А такую где найти?
Анфиса Петровна вздохнула и попрощалась.
Через двадцать минут прислала фото. Это была татуировка Лизы. Сейчас я сразу понял, что витиеватыми буквами, не с первого взгляда понятным почерком написано «Мария». Я закрыл лицо руками и быстро ринулся в комнату к Лизе. Она не плакала, сидела немного растерянно, теперь рыдал я. Мы опять обнялись и в который раз помирились.
— Папа, я боюсь, что скоро забуду маму, поэтому решила оставить воспоминание о ней.
— Милая, как мы можем её забыть? Ты что?
И мы сели и, как всегда, когда тучи сгущались и становилось совсем одиноко, смотрели наши фотоальбомы. Наверное, когда-нибудь станет легче, но когда — мы с Лизой не знали. Время от времени накатывало и казалось, не было выхода.
Глава 4. Первая встреча
Борис
Выезжал из двора любовницы, на дороге, раскорячившись на весь узкий проезд, стояла маленькая машина ярко-зелёного цвета. Несмотря на то что я уже спешил, всё же терпеливо остановился. Без всяких сомнений, понимал, там сидит девушка. У них прям дар к парковкам. Пошла уже седьмая минута, и за мной стала скапливаться очередь, а Гетс всё продолжал короткие рывки туда-сюда, и я так и не мог понять: то ли дама паркуется, то ли, наоборот, выезжает. Но что ей мешало осуществить свою задумку — вот в чём вопрос?
Я всё-таки вышел из машины и подошёл. Девушка не обращала на меня никакого внимания, пока я не постучал в окно.
Она открыла стекло и быстро затараторила, кажется, совсем потеряв надежду справиться самостоятельно.