Встретили её там, как родную. Детские ладошки, робко прижимающие к себе плюшевых заек и котиков; полные надежды, заглядывающие через плечо глаза, когда она, присев на корточки, показывала яркие, красочные обложки новеньких книг-развивашек…
Пробыла в детском доме до самого вечера — и наплакалась, и насмеялась… А пуще всего запали ей в душу стихи, которые рассказала одна девочка. Собственного сочинения.
Я так хочу увидеть Маму…
Я так хочу её обнять.
Прижаться к ней, к её ладоням,
«Я так люблю тебя» сказать.
Я жду тебя, и днём, и ночью,
И верю — ты ко мне придёшь.
Обнимешь нежно, успокоишь,
И песню добрую споёшь.
Не буду плакать — обещаю.
Послушной самой буду я.
Ведь мы с тобой, я точно знаю —
Вдвоём счастливая семья…
Ты защитишь меня, укроешь
От лап холодной темноты…
Ведь ты добрее всех на свете!
Ну где ты, Мама, где же Ты?..
Неуклюжие детские строчки вонзались в сердце беспощадными лезвиями боли. И Ольга, придя домой, долго рыдала, глядя в ту самую пустую холодную темноту, о которой писала детдомовская девочка.
С тех пор она не пропускала ни одного праздника — брала денег, сколько могла, и покупала разные нужные вещи — воспитатели сами подсказывали, что брать. Компьютерную клавиатуру, занавески на окна, новую клетку для морских свинок, большой мохнатый коврик для игровой комнаты… И прочие мелочи. Всякое.
И ей постепенно начало становиться легче. Как будто душу отпустила тоска, и стало возможным хоть как-то жить и радоваться жизни. Вот с тех пор и повелось.
_
И кто ж знал, что именно благодаря этому, на неё обратит внимание сказочная потусторонняя сила… Хотя, глядя на Николая, создавалось впечатление, что сила эта — вполне поСЮсторонняя. Живая и настоящая.
— А зубная фея у вас тоже есть? — спросила она, ещё удобнее укладываясь в уютном кресле — тепло камина убаюкивало, погружая её в мягкую, обволакивающую дремоту.
— Чего нет, того нет… — усмехнулся Николай. — Это уже к западным коллегам вопрос. Мы больше русскими обычаями промышляем.
— А зарплату тебе платят? — зевнула, прикрывая рукой рот, Ольга. И сладко пошлёпала губами, уже не прислушиваясь к ответу. Как спать-то хочется… И как спокойно тут у него… Как у Христа за пазухой.
— Спи, родимая… — услышала она уже сквозь сон. — Спи… Снегурочка моя.
***
Просторный, светлый дом с высокими окнами. Внутри суматоха, суета. Где-то с громким хлопком взорвалась петарда… И послышался гневный возглас:
— Виктор! Озеров! Как я тебя к детям отправлять буду? Иди наряд переписывай. Поедешь на газпромовский корпоратив, тебе там самое место… Суворова! Где списки, которые я велел подготовить?
Девушка с длинными толстыми чёрными косами встрепенулась и подбежала к обладателю зычного голоса.
— Вот, Иван Семёнович, я уже всё собрала, посылки распределены по отделениям.
— Молодец… — одобрительно качнул головой высокий, здоровенный седовласый дядька в толстом пуловере песочного цвета и таких же брюках. — Проследи лично за отправкой, не вздумай на самотёк пускать. Я проверю!
Он грозно насупил брови, глядя на девушку, но та, как ни в чём не бывало, хихикнула и упорхнула исполнять указание.
Седовласый крякнул, проводил её взглядом, нацепил на нос пенсне в тонкой золотой оправе и прошёл в самый центр зала — туда, где на большом деревянном постаменте высился огромный стеклянный шар — локтей пять в диаметре, не меньше.
Пространство внутри шара мерцало огоньками разных цветов — синие, зелёные, жёлтые, белые… Больше всего было красных.
Седовласого все за глаза величали Семёнычем, что, впрочем, было ему прекрасно известно. Вот и сейчас, когда он приблизился к шару, за спиной у него все подчинённые притихли и начали едва слышно перешушукиваться…
Это было важно — то, что происходило сейчас. И от вердикта Семёныча зависело многое — придётся ли устраивать авральные работы, много ли будет чрезвычайных происшествий, или всё пройдёт в обычном, штатном режиме.
Главный Дед Мороз внимательно вгляделся глубоко в толщу шара — куда-то, где между собой переплетались тончайшие голубоватые нити, соединяющие между собой огоньки. Некоторые из нитей мерцали ровно и устойчиво, а какие-то — были тусклыми и почти бесцветными.
Одно из переплетений выглядело совсем безжизненным, и огоньки, присоединённые к нему, не горели.