— Этот матрос ослушался приказа, — хладнокровно ответил Родни. — Если подобные нарушения дисциплины оставлять без наказания, то управлять кораблем будет невозможно.
— Это бесчеловечно и гадко! — бушевала Лизбет.
— Все знают, какое наказание ждет за неповиновение, — сказал Родни. — Жаль, что здесь нет вашего братца, ему полезно было бы посмотреть.
Он повернулся на каблуках и спустился завтракать, а Лизбет стояла, вцепившись в поручни, презирая себя за подступившие к глазам слезы. Он пережитого кошмара ее бросило в дрожь. Она чувствовала, что призрак окровавленного тела будет преследовать ее до конца жизни. Но она не знала, что Родни, в одиночестве сидевший за завтраком, никогда не одобрял телесных наказаний, принятых на флоте. Правда, он скорее умер бы, чем признался в этом Лизбет, поскольку мучительно стыдился своего мягкосердечия. Несмотря на то что он успел повидать множество экзекуций, после них у него мучительно сосало под ложечкой, а любая пища, даже гораздо аппетитнее той, из которой сейчас состоял его завтрак, имела вкус опилок. А вспомнив бледное лицо и дрожащие пальцы Лизбет, он и вовсе отодвинул тарелку.
— К черту эту девицу! — выговорил он вслух. — Кто ее просил присутствовать? Не могу же я отвечать за все, что она видит здесь и слышит.
Он чувствовал, что не сумеет привыкнуть к зрелищу чужой боли. Все равно как наблюдение за экзекуциями всякий раз причиняло ему физическую боль и нарушало душевный покой, так и потрясение, пережитое Лизбет, затронуло его в равной степени глубоко. Стоило Родни представить маленькое несчастное личико, и ему словно вонзался нож в сердце. В ее расширенных глазах стояли готовые хлынуть слезы, губы дрожали — губы, которые он однажды поцеловал, о чем так до сих пор и не забыл. Он ругал себя за глупость, но поделать с собой ничего не мог.
Родни каждый миг помнил о присутствии Лизбет на корабле и твердил себе, что это она погубила радость, которую могло принести ему путешествие. Он плохо знал женщин, считал их тепличными растениями, которые, попав в неблагоприятную среду, неизбежно вянут. Он ожидал, что Лизбет немедленно после отплытия заболеет, но она на удивление хорошо себя чувствовала, а если у нее и были какие-то недомогания, то она, по крайней мере, ни словом о них не обмолвилась.
В Бискайском заливе их захватил шторм, но Лизбет, хотя и выглядела бледной и осунувшейся и почти не прикасалась к еде, все же в постель не слегла.
— Мастер Гиллингем может гордиться своим желудком, сэр, — сказал Барлоу однажды вечером. — Любого парнишку его лет эта качка начисто вывела бы из строя.
Родни почувствовал, что Барлоу осуждает его за нелестные высказывания, которые он позволил себе, узнав, что ему навязали в спутники Френсиса, но ничего не ответил. Барлоу, конечно, считает его несправедливым, неспособным даже на заслуженную похвалу. Но это не заставило Родни изменить отношение к Лизбет. Он мечтал встретить какой-нибудь возвращающийся в Англию корабль, чтобы пересадить на него Лизбет и отправить ее домой.
К счастью, она не подозревала о его намерениях. Когда они достигли острова Доминика, Лизбет, как и все на корабле, стала с тревогой ожидать возможной стычки с испанцами, которая теперь могла последовать в любой момент. Родни собрал офицеров, чтобы объяснить им свои ближайшие планы, и Лизбет тоже при этом присутствовала.
Он собирался пополнить на острове запасы питьевой воды, после чего с попутным ветром выйти в Карибское море. Затем он хотел взять курс на Номбр-де-Диас, маленький, но важный порт, куда стекались золотые пути из Панамы. Золото испанские корабли везли в Панаму из перуанских гаваней. Там его грузили на мулов и переправляли через узкий перешеек в Номбр-де-Диас на Карибском море.
Дрейк знал об этом еще пятнадцать лет назад, когда в 1572 году атаковал караван мулов, высадив команду на сушу, прежде чем корабль достиг Номбр-де-Диаса. Он подружился с туземцами, которые оказывали ему всяческое содействие, и оставил после себя множество легенд о своей доброте и справедливости. Его помнили здесь до сих пор.
Но испанцы, лишившиеся в результате дерзкой вылазки Дрейка ценнейшего груза, отныне надежно стерегли свое добро, и теперь не только Номбр-де-Диас представлял собой вооруженную крепость, но и корабли, груженные золотом, тщательно охранялись на всем пути следования домой в Испанию. Последние несколько лет испанские каперы обеспечивали относительное затишье в Карибском море и покой Номбр-де-Диасу.
Было решено, что слишком рискованно бросать вызов испанцам здесь, но, по мнению Родни, стоило попробовать проскользнуть в порт и перехватить часть золота прежде, чем его погрузят на корабли. В случае неудачи он предполагал зайти в Дарьенский залив, где уже наверняка можно было рассчитывать на добычу.