— Спасибо. Я не сомневаюсь, что тогда им сразу станет легче, — сказала Лизбет. Она снова повернулась к помогавшему ей матросу и попросила отнести докторский сундучок в ее каюту, потом они с Родни направились по нижней палубе к трапу.
— Лучше не оставлять лекарства рядом с ними. Вдруг им захочется полечиться на свой страх и риск, — заметила она. — А там есть лекарства, которые могут оказаться смертельным ядом.
Родни молчал, но, когда они поднялись на верхнюю палубу, жадно втянул в легкие свежий воздух и произнес:
— Благодарю вас за то, что вы помогли раненым, но больше вам нет нужды беспокоиться. Я собираюсь назначить человека, который заменит покойного Добсона.
Он обращался к Лизбет, но глаза его тревожно озирали водную поверхность. Берег был виден уже отчетливо, и ни одного корабля на горизонте! «Сейчас самое время встать на якорь», — подумал Родни. Он не хотел никого пугать, но, наблюдая, как Лизбет перевязывает раненых, отчетливо слышал звуки, которые показались бы зловещими каждому опытному моряку. Под нижней палубой журчала вода, и этот чмокающий звук нисколько не походил на обычный плеск трюмной воды. Он слышал и ритмичное постукивание насосов, и хорошо сознавал их беспомощность.
Затонуть для такого корабля, как «Морской ястреб», было нелегко, но все же возможно, а от берега их отделяли миль восемь-десять.
Лизбет сказала что-то, и Родни не сразу понял, о чем идет речь.
— Есть на корабле человек, который по-настоящему разбирается в медицине? — настойчиво спрашивала Лизбет.
— Понятия не имею, — ответил Родни. — Придется навести справки.
— Если такого не найдется, как я подозреваю, — сказала Лизбет, — тогда я продолжу делать для раненых то, что смогу. Я не боюсь крови, как некоторые женщины, и я, по крайней мере, буду с ними осторожнее, чем тот матрос, который волочил их, словно бревна, когда я спустилась вниз.
— Я запрещаю вам, — быстро произнес Родни.
— В этом случае я отказываюсь подчиниться, — ответила Лизбет. — Да, вы командуете кораблем, но нельзя допустить, чтобы люди умерли потому, что о них некому позаботиться.
— Я уже сказал свое решение, и это не женское дело, коли на то пошло, — процедил Родни.
— А я все равно буду помогать им, и никакие ваши слова меня не остановят! — фыркнула Лизбет.
Родни гневно повернулся к ней. Он устал, его одолевали тревожные мысли, и ее упрямство так его разозлило, что он чуть было не схватил ее за плечи, чтобы как следует встряхнуть. На миг он почти забыл, что перед ним женщина. Она превратилась для него в некий бесполый объект, который вышел из повиновения. Родни не привык к тому, чтобы ему перечили.
— Вы сделаете, как я сказал, или я закую вас в кандалы!
Она расхохоталась, запрокинув голову, и солнце вспыхнуло в ее рыжих волосах.
— Не посмеете, — заявила она дерзко.
Он вспомнил ее слова, сказанные накануне, вспомнил, с каким презрением она отнеслась к тому, что он отступил перед испанцами.
— Ступайте в свою каюту! — воскликнул он яростно. — Или клянусь, вас уведут туда силой.
Она не двинулась с места, зеленые глаза под темными ресницами ярко вспыхнули. Оба застыли в напряженных позах, кипя от гнева, переполняемые бурным негодованием, заставившим их забыть обо всем на свете.
Но уже в следующую секунду действительность властно заявила о себе.
— Простите, сэр, — прозвучал рядом голос Барлоу. — Но прямо по курсу лодка, а в ней три человека. Прикажете поднять их на борт?
Родни оглядел горизонт и не увидел ничего, кроме небольшой рыбацкой лодки.
— Да, возьмите их на борт, мастер Барлоу, — сказал он, — только постарайтесь не сбавлять хода.
Барлоу, кажется, хорошо его понял. Забыв о Лизбет, Родни прошел на ют и принялся наблюдать за разворачивавшимися внизу событиями. Рыбацкая лодка, к которой подгребла спущенная с корабля шлюпка, была вынуждена лечь в дрейф, и в считаные минуты трех ее пассажиров втащили на корабль.
Один из них оказался индейцем, двое других были темнокожие, скуластые, с большими губами и черной курчавой шевелюрой. С первого взгляда Родни признал в них камерунцев. Заклятые враги испанцев, камерунцы, черные рабы, убегали от жестоких хозяев и селились вместе с индейцами. За время испанского владычества их бежало такое количество, что теперь в лесах панамского перешейка обитал уже целый народ. У них был свой король, объединявший несколько племен, но еще больше их объединяла ненависть к угнетателям.